Так примерно он это и сформулировал – в желтой книжице, лет двенадцать назад, Кирке было лет шесть или семь. Он беззвучно смотрел, как ты ешь, как ты бреешься, как смотришь в газету, как лаешься с Людасей – и слова застревали куском – он утягивал их в себя – он питался пространством, его острыми клиньями – точно аэродинамическая труба. Ты же был в ней хвостом, в лучшем случае фюзеляжем и, испытываемый, трепетал. Как сейчас. Потому что прочтет он хоть это – и молчком переврет, и решит, что всю жизнь ты только и ждал его прокурорского ока, в цирк водил, книжки с картинками покупал, марки по альбомам раскладывал, сказки перед сном сочинял, на качелях раскачивал, а на самом-то деле все только и хлопотал о помиловании!..
А тем более в новом контексте – что он в ящике-то вынюхивал, что успел ему насвистеть из Лос-Анджелеса, из небытия, вот уж поистине с того света, «дядя Влад»? И ведь Кирка ему предложил: «Дать вам тот телефон?» – «Оу, нет. Ты, пожалуйста, как большой, сам отцу передай, Александр Тарадай завещал долго жить. Скажи так: ему завещал и тете Нине. О'кей?» – «А деньгами он нам не завещал ничего?» – «Не учите меня жить, лучше помогите материально?! А-ха-ха-ха! Нет, увы! Он же это не из Америки, он из Харькова это вам завещал… А скажи мне, в Москве сейчас есть электричество?» – «Есть, конечно!» – «Ну а там… колбаса, сахар?» – «Да навалом! Что грязи!» – «Вот за грязь почему-то я всегда был спокоен. Про Тарадая запомнил? Папе будет приятно!» – «Что приятно – что умер?» – «Что отмучился. И что ты, как большой, все запомнил!» – «Я, между прочим, на третий курс перешел!» – «Это – грейт! Потрясающе! Бай, приятель?» – «До свидания?» – «Бай!»
Если Кирка не врет, он решил, Тарадай – одноклассник, а Нина – тоже их общая с Владом одноклассница или сокурсница,– не спросив ни о чем, сам решил. Если только не врет… Если Влад ничего от себя не прибавил. Ну а если прибавил или завтра перезвонит и прибавит – от себя, от покойного Тарадая, от черта лысого?!
Потому что ведь эти книжки любую его полуправду, неправду любую оснастят и раскаянием, и доказательствами – воображение могущественней рассудка (о чем и Паскаль еще сожалел, и весьма!). Взять хоть эту – допустим, зеленую – и открыть наобум:
Ах, вот оно что – мученичество! «Типа как» Тарадая? Дальше можно уже не читать:
В это Кирочке все равно «не въехать» – ни сейчас, ни потом – не читает он книжек. А вот мученик «типа как» Тарадай – тут все ясно, спасибо, дядя Влад объяснил…
Не говоря уже о юности –
Этот тихий садизм был во Владике с детства: незаметно подставит, а потом лупоглазо тебя наблюдает – лучший друг, разрази его гром – нет, неправда, он просто учит тебя из деликатности, да, незаметно – не Влад, а Владюга какой-то! И так далее, год за годом – это были качели, метавшиеся по вымороченному Евклидову пространству юности. В той же самой зеленой книжке – можно даже найти, впрочем, это неважно – Игорь развил этот пассаж, и развил элегантно, назвав избыточное пространство молодости Римановой геометрией, изогнувшей свой подвижный хребет в тоске по физике – по полноте осуществления, возможной лишь в зрелости – в Эйнштейновой вселенной, в которой уцелел лишь один абсолют – неодолимый предел скорости, но возможно, что после смерти энергия души одолевает и его, врываясь в немыслимые, то есть мыслью еще не изведанные, пространства.
И все это, по милости Влада, похерить?
Взяв с подлокотника ворсистую Наткину подушечку, застроченную сердечком, он промокнул пот на груди и в паху… он подумал: а если написать все, как было? что уж такого, собственно говоря, было – ничего особенного и не было, если на вещи смотреть без предвзятости и подвоха…– ворс не впитывал пота, а лишь размазывал его по коже.
