Писатель Михаил Златогоров с юных лет связал свою судьбу с жизнью и боевой деятельностью Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. Комсомольцем стал в четырнадцать лет. Работал и пионервожатым, и пропагандистом на стройках и заводах, и сотрудником комсомольских газет и журналов, а в годы Великой Отечественной войны сражался на фронте. Правительство наградило Михаила Златогорова двумя орденами и пятью медалями.Жизнь, труд, мечты молодого поколения рабочего класса, красота дружбы, любви, творчества были любимыми темами Михаила Златогорова. Этому посвящены его повести: «Крепкие нити», «Море слабых не любит», «Кто стоит рядом», «Перекресток ветров»; книги очерков: «Беспокойные сердца», «Сила сцепления», «Наследники», и другие.Героине повести «Вышли в жизнь романтики» Юле Костровой восемнадцать лет. Окончив школу в Ленинграде, она едет работать на Север. Девушке приходится трудно на стройке, но вокруг нее хорошие, настоящие люди. Они помогают Юле найти свою профессию и справиться с горечью неудавшейся первой любви.
Все произошло совсем не так, как рисовалось Юле Костровой в тот день, когда в райкоме она получала путевку на Северострой.
Утром, в самый день отправки добровольцев, заболела мама. Отец еще неделю назад уехал в командировку. На кого было оставить маму? На братика Славу? Да, он храбрился и все гнал ее: «Поезжай, а то тебя одну потом на Север не пустят». Но разве можно было положиться на этого несмышленыша? Слава вечно заливал чернилами пенал и ранец и забывал положить телефонную трубку на рычаг после важного разговора с приятелем по поводу того, где лучше дрессировать щенка: во дворе или на бульваре.
Юля сбегала в аптеку и дала матери лекарство, потом смерила и записала температуру. Все сделала так, как велел приходивший из поликлиники врач. Но едва лишь после обеда в квартиру заглянула соседка и взялась подежурить возле больной, Юля стремглав полетела на Московский вокзал.
Привокзальная площадь кипела. Казалось, не только с Невского, но и с Лиговки, и со стороны Старо-Невского, со всех автобусов, трамваев и из круглого вестибюля станции метро — отовсюду на площадь шли добровольцы и те, кто провожал их в Заполярье. Ах, как защемило в груди, когда усидела знакомых ребят и девчат — вместе проходили комиссию — уже с чемоданами в руках!
— Кострова, отметилась?
— Возьми на дорогу свежих батонов, вон в палатке!
— Давай с нами в одном вагоне!
Юля виновато улыбалась: «Сейчас, сейчас…» Язык не поворачивался сказать, что она на несколько дней задерживается.
Навстречу торопливо шел Игорь Савич. Вот кому нельзя не открыться! Лямки нового брезентового рюкзака на плечах у Игоря туго натянулись, щеки его раскраснелись. Он был возбужден и еще издали крикнул:
— Почему без вещей?
Юля подошла к нему и сказала, что ее отъезд откладывается.
Он быстро, почти пугливо оглянулся:
— Передумала?
— Понимаешь, как получилось…
Он слушал нетерпеливо и как будто недоверчиво.
— Я непременно вас догоню, — закончила Юля.
— Ладно, пока…
Конечно, ему сейчас не до разговоров. Но все же чуточку обидно.
Юле надо было разыскать представителя Северостроя, предупредить, чтобы не подумали чего-нибудь нехорошего. Но попробуй найди его в толчее и вокзальной сутолоке! После долгих расспросов она увидела наконец представителя. В одной руке у него был список, в другой — авторучка. Он выслушал Юлю, глядя куда-то поверх ее головы.
— Где справка, что мать заболела?
Она сказала, что справку представит хоть завтра, и спросила, как быть с билетом.
— Поздно, девушка. Стройка не может зависеть от капризов: «еду — не еду». — Представитель полистал список. — Кострова Юлия, Василеостровский район… Я вас вычеркиваю.
Юлю как кипятком обдало.
— Не имеете права! Я прошла комиссию, и путевка у меня на руках. Я дня через два-три…
Тут представителя куда-то позвали.
— Ладно! — крикнула ему вдогонку. — Не нужно мне вашего билета. Все равно доберусь!
Ох, какие есть еще на свете бездушные люди! Почему этот представитель ей не поверил? Или он принял ее за одну из тех пустых девчонок, что спрашивали, можно ли в Заполярье гулять в лакированных туфлях? А может, потому он с ней так разговаривал, что ей еще нет восемнадцати лет? Ну что ж из того? Нет, так будет! Если бы он знал, этот уполномоченный, если бы он только знал, чего стоило ей принятое решение — сколько тяжелых, выматывающих душу разговоров было с мамой, сколько споров с соседями. Сколько раз пришлось выслушивать благоразумные фразы: «Зачем тебе, раз с папой-мамой живешь? Это те едут, у кого прописки нет в Ленинграде». Или: «Поступила бы лучше на курсы, а осенью — в институт». Один лишь отец не захотел навязчиво учить ее уму-разуму. Отец понимал ее. И еще Игорь.
Как пришло решение? Раз по старой привычке они с Игорем заглянули в школу, на занятие литературного кружка. Хотя школа была окончена еще год назад, их по-прежнему тянуло в физическую лабораторию — просторную, с широкими окнами, — где раз в неделю по вечерам собирались школьные лирики, эпиграммисты и романисты. Кружком руководила Софья Александровна, мать Игоря: она преподавала в старших классах литературу.
Юля благоговела перед Софьей Александровной. На ее уроках раскрывался сложный мир человеческих чувств, мир, где мыслили и страдали герои Толстого и Чехова, где звучала музыка блоковских строф и захватывало дыхание от кованого стиха Маяковского. Весь облик учительницы — статная, несмотря на годы, фигура, серебряная прядь в темных волосах, аромат тонких духов — был полон обаяния.
