— Нет, вы подумайте, какая прозорливость, — перескочила мысль Беленького. — Леденев в страшной панике отступает на Дон, а этот Ангел оставляет нам вот тут свои подарки. И почему же здесь, в Балабинском, а не, допустим, в Спорном? Либо он полагается лишь на удачу, на этого бога безумцев, либо он большой чин в штабе красных и не только все знает, но и может приказывать касательно маршрутов, размещения частей и подобного прочего. А вообще, вы только вообразите: каким же самообладанием должен быть наделен человек, чтоб вот так, день за днем, наяву и во сне притворяться для красных своим. Каждый миг видеть эти поганые хари, беспрестанно смотреть им в глаза, гоготать вместе с ними. А главное — стрелять в нас, господа. Не обязательно в бою, уж коли он штабной, но есть же и пленные. Да в каждом хуторе они творят расправы. Над казаками, стариками… Так что же, и ему участвовать? Ну хорошо, не самому стрелять, хотя это у них проходит по разряду полового удовольствия и настоящий комиссар без этого не может обходиться. Так что, по крайней мере, держать себя в руках, глаз не сметь отвести, смотря на эдакую мерзость.
— А он, вполне возможно, и не притворяется, — сказал Яворский. — Проникся духом революции до самого мозга костей. Насыщенный раствор — и он проспиртовался в нем, хлороформировался.
— Ну это, знаете ли, уж душевная болезнь.
— А что ж, и болезнь. Слыхал я об одном австрийском шпионе, не то двойном, не то тройном агенте. В горячечной рубашке кончил — материалом для Фройда. Расщепление личности. Был то швейцарским коммерсантом, то французским офицером, и при том многоженцем, счастливым отцом и под каждой личиной свято верил, что он в самом деле есть тот, за кого приходилось себя выдавать. Верил так, что и имя свое настоящее, мать родную забыл. Оно и понятно: первым делом себя убеди — тогда и вокруг все поверят.
— Зачем? — спросил Извеков, не отрывая от Яворского какого-то уж ненавидящего взгляда. — Да, нация больна, мы-то сами и предали своего государя, генералы, лейб-гвардия — первыми!.. и кровь его на нас. Но тут другое, Витя. Тут кровь уж даже не монаршья, а своя, родная. Это уж, получается, волку от своей же породы отречься да зажить по-собачьи, продавшись за кость. От братьев своих — казаков, от мертвых всех отречься. От родного отца, от всего неотрывного, что с материнским молоком, с самим дыханьем жизни всосано… вот именно от рода, от фамилии, даже от собственного имени, от себя самого целиком — это может твой Фройд объяснить?
— Мало цельных людей нынче, Женя, осталось. Человек целен лишь до поры — когда не одинок, подперт со всех сторон единоверцами, громадой их веры во что бы то ни было, а главное, до той поры, пока его к стенке не поставят. У стенки ведь каждый остается один. И хочет жить — ну хоть еще минуту, и еще один час, и еще — и ради этого любую веру примет.
— И что же, так каждый, кого ни возьми? Животный страх, смертельный ужас, а больше и нет ничего? — спросил Извеков с отвращением.
— Ну почему же? Есть душа. Ты, верно, склонен полагать, что каждый человек всю жизнь живет с одной душой — с одним в ней Богом или дьяволом. Что веру свою можно только предать, прожрать, обменять на паек — или уж сохранить в первоначальной чистоте. Меж тем практически в любом из нас одно написано поверх другого. Как там у твоего разнелюбимого Некрасова: «Что ему книга последняя скажет…» И это не значит, что в руках сатаны мы более податливая глина, чем в руках у Бога. Бывает и наоборот. Дремучие-то наши предки деревянным болванам молились и даже человеческие жертвы им, по некоторым слухам, приносили. Ну и чем же не строгие принципы были у них? Тоже вера. Но просиял с горы Фавор иной, бессмертный свет, дошел до них спустя столетия — и приняли Христа.
— Ты хочешь сказать?.. — задохнулся Извеков.
— Не хочу, но придется. Большевики несут народу новую религию — безумную, нелепую, но все-таки религию, да и какую: поверь не в Христа, а в себя… в себя, как в Христа, вернее как в Бога-Творца, пересоздай Господнее творение, да так, чтоб вышло лучше, чем получилось у Него. И многие уверовали — не в хамскую потребность заграбастать чужое, а именно в возможность иного бытия. Кому же, как не русскому народу, уверовать в такое? Нам же вечно потребно, чтобы было еще как-нибудь, лишь бы только не так, как дано. Все бы нам взять Царьград или Китеж сыскать. Все знают: невозможно — но мы невозможностей не признаем. Да весь казачий Дон был порожден вот этой русской тягой к невозможному. Опять ты скажешь — наваждение бесовское, безумие, да и сам я безумен. Ну да. Да только какой уж с безумного спрос? Мы нынче уж все невменяемые. Нас бы, конечно, под холодный душ, да только где же его взять, когда вся Россия в крови по ноздрю?
— Так что же, по-твоему, — кончено? Как варварам Рим, так и мы отдадим — Россию, Христа? И эти наши Фермопилы завтрашние лишь отодвинут срок, ну, так?! Осталось только умереть, чтоб не видеть, во что превратится Россия? Ах да, я забыл, ты у нас развлекаешься.
