— Довольно, вахмистр, — толкнул из себя Северин, почувствовав, что будто бы хмелеет от азарта и от того, что их никто не убивает. — И вы, урядник, тоже… устроили игру в шпионов — свой, не свой. Намазал пятки салом Леденев. Иначе бы мы с вами так мило не беседовали. Замерзли, как собаки. Едем. Лично я этой ночью намерен наконец-таки выспаться по-человечески.
— Слушаюсь, ваше благородие, — откликнулся Колычев, и, как во сне, когда перед тобою открывается то, что открываться не должно, они влились в резервную колонну казаков и куцей рысью двинулись по шляху — преследовать и добивать Леденева с его голодранцами.
«Как просто, — поразился Северин. — Вот так и Извеков прибился к нам. Всего-то шутку бросить, хохотнуть — и ты уже свой». Он будто лишь теперь и осознал, что эта война, в отличие от мировой, семи народов, дает необычайные возможности разведки, шпионажа — какой-то уж животной, насекомой, змеиной мимикрии. Врага теперь стократно легче обмануть — единством языка, обличья, заученных с детства молитв и незабвенных материнских песен.
Нельзя и придумать благодатнейшей почвы для мышьей, подземно-кротовой возни — для сотен лазутчиков, тайных агентов, предателей, двурушников, науськанных юродивых, которые стреляли даже в Ленина. И эта простота проникновения чужих в твой лагерь, непроницаемость, неотличимость врага от своего, ожесточение на подлые укусы и на свою же слепоту (как могли проглядеть?) повсюду породили, укоренили в людях страх предательства, уже патологическую подозрительность, когда не доверяешь даже собственным героям. Вошедший в обыденность страх у многих так и вовсе превратился в убежденность, что лучше осудить и даже расстрелять безвинного, чем упустить всамделишного гада. Не в силах вызнать правду, иные положились на внешние и ложные ориентиры — происхождение, культуру, классовые признаки.
Он на собственной шкуре ощутил положение «икса» в их корпусе — всю свободу его. На расстоянии протянутой руки, на протяжении версты позвякивали сбруей, молчали, дышали чужие, а ему будто впрямь перестало быть страшно. Страх был, но немногим сильнее, чем перед экзаменом, да и экзамен был уже как будто выдержан, а следующий, с «языком», еще не начался.
Спустя примерно минут сорок показался проклятый Веселый. В хуторские левады и темные улочки утекали угрюмые, обозленные холодом терские сотни.
У околицы Колычев молча забрал от дороги — будто затем, чтоб не мешать ругающимся на заторе, осаживающим лошадей обозникам. И никому уже не видимые и не нужные, они поехали на запад вдоль окраинных левад и, выехав на шлях к Позднееву, увидели еще одну химеру — какой-то невозможно изящный экипаж, карету крепостного права, влекомую четверкой по снегам, с конвоем из шести как будто казаков.
— Вот они, — выдохнул Колычев. — Тимоха, обойди их тою падиной. — Послал коня навстречу и сразу захватил в намет, рассчитывая, верно, встретиться с чужими как можно дальше от околицы.
Карета поплавком качалась на кожаных рессорах, словно и впрямь везущая какого-то сановного, в цилиндре, мертвеца на бал.
— Стой! Кто такие?! — с последних трех саженей крикнул Колычев, придерживая жеребца.
— Лаба! — ответили ему и тотчас крикнули гортанно, ломано и гневно: — С дароги, дурак!.. для поручэний при его превосходительстве! К генералу Агоеву в штаб!
— Тебя-то мне и нужно. Делай! — крикнул Колычев, и тотчас же его швырнуло к головному всаднику, который не успел ни дернуться, ни ахнуть и вот уже валился навзничь, поймав руками голову в остроконечной башлыке.
Конский визг пронизал все тело Сергея. Разведчики метнулись на конвойцев, как огромные кошки, вцеплялись в запястья, загривки и стаскивали с седел, увлекая своей тяжестью, сигали на чужие крупы, сворачивали шеи, давили врагов под копытами взыгравшихся опростанных коней. В неизмеримо краткий миг все превратились в черный клуб сцепившихся зверей. Сергей, вырвав шашку из ножен, приткнулся к вознице, готовя удар, но тот, дико гикнув, пустил коней вскачь, надеясь дорваться до хутора.
— Держи его! Держи! — придушенно выкрикнул Колычев.
Сергей в полдюжины бросков достал карету, и тут из этой черной трясущейся корзины щелкнул выстрел, и тотчас по ту сторону ее защелкали свои, ответные, в упор — возницу замотало на козлах, как тряпичного, и поравнявшийся с ним Жегаленок на полном скаку схватил уносных под уздцы…
Они остановились только в плавнях Маныча, верхом вломившись в стену высоченных камышей. Сползли, повалились с коней. Окружили карету. Сергей уступил место Колычеву — тот дернул дверцу, и из черных недр выпал, повис вниз головой, сронив папаху, бритолобый мертвец. Плаксиво приоткрытый рот, богатая черкеска с газырями, шелковый бешмет.
— Холодный, как сула, — ругнулся Колычев.
