– Сегодня утром, заправляя постель Ливии, я нашел ломтик поркетты у нее под подушкой. Вечером я потребовал объяснений, и она сказала, что делать так посоветовала ей твоя мать – мол, на случай если проголодаешься ночью. Я подумал было обсудить это с Джиной, но, поразмыслив, решил, что это не такая уж плохая стратегия. Я отвел детей в школу, ответил на почту и взялся за одну необыкновенную, просто невероятную книгу, а когда поднял глаза на часы, было уже четыре, так что я со всех ног помчался за детьми. Забрал малышню, смог убедить их прогуляться до Трастевере – хотел заглянуть в букинистический, на обратной дороге мы решили зайти в парк и немного поиграть, но к вечеру похолодало, так что пришлось поскорее вернуться домой. Пересекая Палатинский мост, я взглянул вниз и увидел там кучу крупных рыб, барахтавшихся у поверхности воды. Какая-то пожилая дама, которая шла мимо, объяснила мне, что дождей было слишком мало, поэтому река не насытилась кислородом и рыбы задыхались под водой. Я не хотел, чтобы дети это видели, поэтому ускорил шаг, мы вернулись домой, я искупал их и приготовил ужин. Пока мы ели, по радио говорили о голоде, который рано или поздно случится, я сидел и смотрел на наших детей, и, когда они выложили макаронные буквы по краю тарелки, я не стал расшифровывать их послание, а выбросил его в мусорное ведро, спрашивая себя: «Пожалеем ли мы об этих крупицах? Или о каких-нибудь других? Неужели однажды настанет день, когда мы начнем подбирать еду с земли и, опьяненные дождем, вспоминать об этих выброшенных крохах?» Но этого даже представить себе невозможно. Вот в чем вся суть проблемы. Я дал старшим по миске маскарпоне и пошел укладывать Сильвио. Сидя у постели, пока он не уснет, я вспоминал, как в последний раз ездил с детьми к своим родителям, как я ждал, что они, наши дети, станут моим щитом, защитят меня от моих же родителей, перетянут на себя их внимание. Я хотел, чтобы это сработало как отвлекающий маневр, громоотвод, и теперь пытался понять, почему же так. Интересно, что об этом думаешь ты. Когда я вернулся в гостиную, девочки захотели поиграть в настольную игру. Я решил не сопротивляться – ведь это все равно, что пытаться отпихнуть море, – достал коробку, и мы сели играть, но партия вышла никудышная, я проиграл всех своих кроликов. Честно говоря, из-за этих кроликов я в итоге и выбыл из игры. Было видно, что девочкам меня жалко. Они называли меня «папочка», как будто я был при смерти. Знаешь, я так рад тебя видеть. Ты сумеешь меня утешить, – прошептал он, запуская руку под мою пижаму.
Жизнь шла своим чередом. На Рождество я дарила Беншу теплые носки и получала в ответ коробку глазированных каштанов. 1 января мы непременно проводили в каком-нибудь незнакомом городе – Сиене, Мантуе, Специи, а потом опять начиналась школа, кухонные полотенца, компоты, печенье, счета, опавшие листья, сантехники, размеренная жизнь. В час предрассветных птиц Антония писала мне эсэмэску, напоминая, что «таких женщин, как мы, никакой приманкой не взять, никакой волшебной кнопкой, помни об этом, Оттавия, не забывай», и я улыбалась на ходу, но жизнь продолжалась: проверить дневники детей, сходить в парикмахерскую, к дерматологу, позвонить отцу, купить дрожжи, страховку, лампу, туфли – недели пролетали одна за другой, записки на листочках, газеты, плащи, бронхиолиты, букеты роз, лютики, амариллисы. Шли дни, месяцы, и вот уже снова весна, лето, конец учебного года и мамино лицо в конце улицы, когда я машу ей рукой на прощание, оставляя у нее детей. Бронирование столиков, прогноз погоды, бухгалтерия, тревоги, облегчения – и так до бесконечности. По сути, все складывалось в простое уравнение: дела в ресторане шли хорошо – хотя это была работа, но я обожала свою работу. Летом, в самый разгар сезона, Бенш на три недели уезжал с детьми к своим родителям, на озеро Альбано, а я оставалась в Риме и приезжала к ним каждый понедельник; казалось, мои дети росли и загорали внезапно, скачками, будто я смотрела диафильм. Они были счастливы, я была занята, все были довольны. Как-то вечером Марина забрала меня с вокзала на «Веспе»: я прибыла раньше нее и успела купить сигарет для всех своих подруг в местном табачном. Она приехала, мы расцеловались на радостях, и, устроившись у нее за спиной, я подумала: «Сейчас моя жизнь намного лучше, чем была в двадцать лет» – а потом сказала об этом Марине. «Разумеется», – улыбаясь, ответила она, и мы помчались к девчонкам.
