Она широко улыбнулась.
– Занятно услышать публичное признание властей в неосведомленности, – сказала она, протянув руку вперед, чтобы поставить на стол пустой бокал.
Шампанское кончилось, ее голос изменился и стал более серьезным.
– Мацуко? – спросила она.
– Возможно.
– Но откуда она знала Семенцато? Или достаточно знала о нем, чтобы понять, что с ним можно иметь дело?
Брунетти взвесил ее слова.
– Похоже, у него была определенная репутация, по крайней мере здесь.
– Репутация, о которой стало известно Мацуко?
– Возможно. Она много лет работала с древностями, так что могла что-нибудь слышать. И Бретт сказала, что она из очень богатой семьи. Может, очень богатые в курсе таких вещей.
– Да, мы в курсе, – согласилась Флавия с такой небрежностью, что ее нельзя было счесть наигранной. – Это почти частный клуб, где каждый обязан хранить чужие секреты. Всегда легко, очень легко узнать, где найти нечестного юриста-налоговика, – не то чтобы были другие, по крайней мере в этой стране, – или кого-то, кто может достать наркотики, мальчиков, девочек, или кого-то, кто готов устроить, чтобы картина переехала из одной страны в другую, и чтобы без вопросов. Конечно, я не знаю, как это все работает в Японии, но не думаю, что по-другому. У богатства нет национальности.
– А вы что-нибудь слышали о Семенцато?
– Говорю вам, я встречалась с ним только однажды и невзлюбила его, поэтому меня не интересовало, что о нем говорят. А теперь поздно это выяснять, потому что все старательно будут говорить о нем только хорошее. – Она взяла бокал Бретт и отхлебнула. – Конечно, через несколько недель это пройдет, и люди снова начнут говорить о нем правду. Но сейчас не время пытаться это выяснить.
Она поставила бокал обратно на стол.
Хотя он был уверен в ответе, но все же спросил:
– А Бретт говорила что-нибудь о Мацуко? В смысле, после того, как убили Семенцато?
Флавия покачала головой.
– Она почти ни о чем не говорила. После того, как все это началось. – Она потянулась вперед и подвинула стакан на несколько миллиметров влево. – Бретт боится насилия. Мне это непонятно, потому что она очень храбрая. Мы, итальянки, не такие, вы знаете. Мы дерзкие и нахальные, но в нас мало настоящей храбрости. Она едет в Китай, живет там в палатке, болтается по сельской местности. Она даже ездила в Тибет на автобусе. Она мне рассказывала, что, когда китайские власти отказали ей в выдаче визы, она просто подделала бумаги и все равно поехала. Она не боится того, чего боится большинство – вызвать недовольство властей или быть арестованной. Но настоящая физическая расправа ее страшит. Она сама не своя с тех пор, как это случилось. Она не хочет подходить к двери. Она делает вид, что не слышит, или ждет, что я пойду и открою. Но причина в том, что она боится.
Брунетти удивился, что Флавия ему все это рассказывает.
– Я должна уехать на следующей неделе, – сообщила она, отвечая на его вопрос. – Мои дети две недели катались на лыжах с отцом, и теперь они возвращаются домой. Я пропустила три спектакля, но больше пропускать не могу. И не хочу. Я позвала ее поехать со мной, но она отказалась.
– Почему?
– Не знаю. Она не хочет говорить. Или не может.
– Почему вы мне это говорите?
– Я думаю, вас она послушает.
– Что я должен сказать?
– Попросите ее поехать со мной.
– В Милан?
– Да. Потом, в марте, мне надо ехать в Мюнхен на месяц. Она могла бы поехать со мной.
– А что Китай? Разве не предполагалось, что она вернется туда?
– И все кончится сломанной шеей на дне той ямы? – Даже зная, что этот гнев направлен не на него, он вздрогнул от звука ее голоса.
– Она заговаривала о возвращении? – спросил он.
– Она ни о чем не говорила.
– Вам известно, когда она должна была уехать?
– Не думаю, что у нее был какой-то план. По приезде она сказала, что не бронировала обратный билет. – Она встретила пытливый взгляд Брунетти. – Это зависело от того, что ей скажет Семенцато. – По ее тону было ясно, что это лишь часть объяснения. Он подождал, пока она закончит. – Она надеялась достать мне приглашение в Пекин, чтобы я провела там мастер-класс. Она хотела, чтобы я поехала вместе с ней.
– Ну и? – спросил Брунетти.
Флавия отмахнулась, сказав только:
– Мы не успели это обсудить до страшных событий.
– А после?
Она покачала головой.
Брунетти вдруг сообразил, что Бретт уже давно нет в комнате.
– Тут одна дверь? – спросил он.
Его вопрос был столь неожиданным, что Флавии потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он сказал и что все это значит.
– Да. Другого входа нет. И выхода. И через крышу не попасть. Сюда нельзя проникнуть. – Она встала. – Пойду посмотрю, как она там.
Она ушла. Брунетти взял книгу и пролистал ее. Он долго смотрел на фото Иштарских ворот, пытаясь разглядеть, какая часть узора на том кирпиче, которым убили Семенцато. Это походило на пазл, но он убедился в невозможности вставить кусок, лежащий сейчас в полицейской лаборатории, в цельную картину ворот, которая была перед ним.
Флавия возвратилась почти через пять минут. Она остановилась у стола, давая Брунетти понять, что беседа окончена, и произнесла:
