Картер не упустил своего шанса. Стрелой промчался он по комнате с револьвером наготове, целясь анархисту в спину. Но тот пока и не думал оборачиваться. В прихожей гремели выстрелы, звучали сердитые крики. Картер мысленно молился, чтобы Даскина не пристрелили.
Он подбежал к лестнице и понесся вниз, прыгая через несколько ступенек. На площадке, когда он огибал перила, подметки его сапог дико взвизгнули. Картер оглянулся через плечо. Ошарашенный стражник наконец вернулся на свой пост и, вытянув шею, таращился вниз. Картер выстрелил почти наугад, и анархист, скривившись от боли и зажав рукой левую щеку, обмяк и опустился на пол.
Картер быстрее прежнего помчался вниз по лестнице. Ему казалось, что он переживает собственное похищение, как бы просматривая ускоренную видеозапись: лестница черного дерева с резными фигурами призраков и падших ангелов, с мертвенно-зелеными светильниками, угрюмая, зловещая, на дикой скорости проносилась мимо него. Страх становился все сильнее, все непреодолимее.
И вот, гораздо скорее, чем рассчитывал Картер, он оказался у цели. Тяжело дыша, он остановился возле мрачной двери черного мрамора. На миг ужас сковал его по рукам и ногам. «А ведь я трус, – подумал он. – А сейчас не время трусить и сомневаться». Он сжал дверную ручку и повернул ее.
Дверь, естественно, была заперта, но это не остановило Картера. Он видел, как тогда, давным-давно, она рухнула.
Поставив себя на место отца и испытав, наверное, точно такие же чувства, как некогда он, Картер обнажил Меч – Молнию и одним-единственным ударом сокрушил дверь.
Угасли последние искры, высеченные Мечом-Молнией, упали последние осколки раскрошившейся двери из черного мрамора. Комната Ужасов лежала перед Картером. В клубящемся мраке мерцали призрачные силуэты. Злобные порывы ветра обжигали кожу, завывали в опустевшем дверном проеме. Дрожащими руками Картер зажег фонарь, держа его на вытянутой руке, переступил порог и дико вскрикнул, как только страшная тьма объяла его. Он вновь ощутил себя маленьким мальчиком, против которого ополчилось все Зло мира. Тьма обездвижила его, схватила мертвой хваткой, поглотила. Мужество оставило Картера. Он опустился на колени не в силах подняться. Все страхи, с которыми он сражался столько лет, вернулись к нему. Он до боли сжал веки, и с помертвевших губ сорвалось подобие молитвы.
Так он, казалось, простоял вечность, охваченный всеразрушающим страхом, грозившим уничтожить его. Не открывая глаз, он чувствовал, как рядом с ним собираются ужасы, дьявольские кошмары, как они окружают его, давят со всех сторон. Не было сил бежать, не было сил открыть глаза, но и не открыть их он тоже не мог.
Есть страх, что превыше всех страхов на свете. Когда человек сталкивается с таким страхом, он должен либо сразиться с ним, либо погибнуть. Ребенок, не ведающий самозащиты, беспомощный, бессильный, попав в такую беду, бросается наутек и бежит, покуда ноги могут нести его. Мужчина не вправе себе такого позволить.
Рассудок Картера должен был либо выдержать страшное испытание, либо помутиться безвозвратно.
Не открывая глаз, Картер сражался с самим собой. Он услышал внутренний голос – негромкий, почти шепот. Этот голос напоминал ему: он больше не перепуганный мальчик, он – Хозяин Эвенмера. Как только он мог забыть об этом? Эта мысль укрепила Картера. Он несколько раз глубоко вдохнул, но глаза открыть не отважился. Нужно было помочь себе каким-то оружием.
И тут он вспомнил о Слове, Дарующем Надежду, – том Слове, что призвано изгонять сомнения и отчаяние. Буквы, слагавшие Слово, засеребрились от переполнявшего их жара. Картер понимал, что, произнеся это Слово, ослабеет, но без него он не смог бы дальше ступить ни шагу. И он выговорил его:
–
Вся комната сотряслась, как от удара грома.
Больших перемен Картер не ощутил. Страх по-прежнему сковывал его, теснящиеся вокруг кошмары шелестели и перешептывались, напоминая, что они никуда не делись, что они настоящие, не иллюзорные, что Слово им не указ, что они не собираются исчезать от его звука, но… но все же храбрости у Картера прибавилось. Он сделал над собой усилие и открыл глаза.
Прямо перед ним, всего в нескольких дюймах, покачивалась страшная морда – призрачно-белесая, злобная, обросшая извивающимися щупальцами. Алели жадные губы, зеленели косматые патлы, сверкали страшные клыки.
