Охренеть можно, думает старшина второй статьи Григорьев, глядя на гранату, которая только что (прям, блин, щас!) выкатилась к его лицу. Гранёная шишка, металлический шар в геометрически правильной фасовке каналов, лежит на расстоянии вытянутой руки — в принципе, можно дотянуться и прижать рычаг — только толку, увы, никакого. Насколько помнит старшина, а помнит он обшарпанный стенд с плакатом: граната ручная Ф‑1, вскрытая по оси симметрии; кольцо, пороховой заряд, рычаг, выдернуть и прижать, радиус поражения 200 метров, надпись химическим карандашом «Костя — дегенерат» и стрелка к запалу, похожему на зелёный член в разрезе,— у него осталось секунды три. Потом долбанёт так, что мало не покажется.
Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет. Это ещё не граната. Это означает, что железная коробка, по недоразумению именуемая подводной лодкой К‑3, опять задела край полыньи лёгким корпусом.
Правее Григорьева, в ожидании кровавой бани лежит «тарищ адмирал флота». Лицо у него белое, как простыня на просушке. Он выдыхает пар и смотрит. Видно, что перспектива превратиться в тонкий слой рубленого мяса, равномерно размазанный по отсеку, прельщает его не больше, чем простых матросов.
Судя по комплекции товарища адмирала — фарш будет с сальцом.
Григорьев ещё немного думает, потом подтягивает свои семьдесят килограмм на руках и укладывает животом на гранату. Ещё один способ почувствовать себя полным идиотом. Граната упирается в желудок; холодит брюшные мышцы — это действует как слабительное. Старшина сжимает задницу, чтобы не обделаться. Страшно до чёртиков. Почему-то как назло, ничего героического в голову не приходит, а из хорошего вспоминается только белый лифчик, обшитый гипюром. Дальше лифчика воображение не заглядывает, хотя явно есть куда. Обидно.
Один, считает старшина.
— Страшно, товарищ адмирал. У них лица живые.
До Васильева не сразу доходит.
— Что?
В трюме подлодки пляшут лучи фонарей. Маслянисто-чёрная жижа хлюпает под ногами — воды не так много, видимо, экипаж успел задраить повреждённые отсеки и умирал уже от удушья. Семь лет. Васильев идёт за лейтенантом, который говорил про лица. Пропавшая без вести С‑18. Лодка в открытом море получила отрицательную плавучесть и легла на дно — если бы не это, у моряков оставался бы шанс. Всплыть они не смогли; хотя насосы главных цистерн ещё работали, и электроэнергия была. Проклятое дно держало, как присоска.
— Товарищ адмирал!
Луч фонаря выхватывает из темноты надпись на столе. Царапины на мягком алюминии сделаны отвёрткой — она лежит рядом.
«Будь прокляты те, кто научил нас пользоваться ИДА»
Рядом сидит, прислонившись к койке, человек в чёрной робе. На нём аппарат искусственного дыхания. Теперь адмирал понимает, что означает надпись. Лодку нашли спустя семь лет после гибели — а неизвестный матрос до последнего ждал спасения. Они стучали в переборки, чтобы подать сигнал спасателям. Они пытались выйти через торпедные аппараты. Глубина почти триста метров — значит, шансов никаких. Но они продолжали надеяться — и продлевали агонию.
Если бы тогда, в пятьдесят втором, лодку удалось найти, думает Васильев. Чёрт.
Ничего. Не было тогда технических средств для спасения экипажа С‑18. Её и сейчас-то удалось поднять с огромным трудом, чуть ли не весь Северный флот подключили…
Под ногами плещется вода с дизтопливом и нечистотами. Адмирал прижимает платок к носу.
«Будь прокляты те…»
Лейтенант резко останавливается — Васильев едва не втыкается ему в спину.
— Что?
Лейтенант присаживается на корточки и переворачивает очередное тело. Светит фонарём. Потом лейтенант смотрит вверх, на Васильева и говорит:
— Видите, товарищ адмирал?
Васильев смотрит и невольно отшатывается.
Молодой безусый матрос — из какой-то русской глубинки. Русые волосы в мазуте. Адмирал чувствует дурноту: матрос уже семь лет, как мёртв, но у него розовое лицо с лёгким румянцем и никаких следов тления.
Он выглядит спящим.
Подводникам положены жратва от пуза и кино пять раз в неделю. А ещё им положено отвечать на идиотские вопросы начальства.
— Объясните мне, мать вашу, как можно погнуть перископ?!
— Легко,— отвечает командир.
Григорьев, наделённый сверхчеловеческим чутьём, делает шаг назад и оказывается за колонной. Это перископ в походном положении. Отсюда старшина всё видит и слышит — или ничего не видит и не слышит, в зависимости от того, как повернётся ситуация. Судя по напряжённым спинам акустика и радиста, они пришли к такому же решению.
— Так,— говорит Васильев и смотрит на капитана Меркулова. Старшину он не замечает.
— Я понимаю,— ядовито продолжает адмирал,— что вам перископ погнуть — нефиг делать, товарищ каперанг. Но мне всё же хотелось бы знать, как вы это провернули?
