За окном метет и крутит, и, может быть, оттого и вспоминается так отчетливо давняя дорога: сорок шестой год, идет домой солдат жену хоронить. Да нет, жену уже похоронили, детей поднимать идет. До Мелекесса доехал, а там как хлестанул пешком — километров на пятьдесят переход. Ночью до Кондаковки добрался, переждал в одном доме до света. На дворе мокрый снег лепит, дорога на Сускан не промята, уговаривают хозяева — пережди! Нет, скорей домой, к ребятишкам. Ему сказали: дойдешь до реки, а там мимо амбаров… Мимо амбаров прошел, хоть и залепило всего, нашел наезженную колею, шагал шагал — уперся в скирды, а дальше некуда. Линий передачи, телефона — тогда ничего этого здесь не было, ни приметаны, ни столба, шагал вроде бы прямиком, то лесом, то полями. До Сускана девять километров, а он шел часа три. Выбрался к каким-то домам, постучался:.
— Куда это я пришел?
— Чубулдук.
— А до Сускана сколько?
— Верст восемь.
— А в какую сторону, покажите-ка!
— Останься, в такую погоду собьешься. Тут под гору, да лесом…
Не послушался. Спустился под гору, в лес вошел — ни дороги, ни просвета. Спортсменом был, ничего не боялся, но тут оторопь взяла: война за плечами, ни царапины, и вдруг погибнуть в двух шагах от родного дома! Ноги уже плохо шли, из последних сил двигался.
Опять избы.
— Что за деревня?
— Чурюмовка.
— А до Сускана далеко?
— Восемь километров. Ты ночуй, сейчас неспособно…
— Спасибо, спешу я.
Валился, поднимался, шел дальше.
Дошел. Сел на лавку, ногу на ногу закинуть не смог, двумя руками эту ногу поднимал.
Мальчишки уже спали. Генке было десять, Юрке шесть, сейчас у них у самих ребята даже постарше: Олешка у Геннадия в пятом классе, еще и музыкой занимается. Внуку пианино понадобилось и гобой. А сыновья…
Лежали тогда мальчишки в обнимку, рядом, тесть, Иван Яковлевич, сидел при коптилке да белыми нитками штопал Генкины штаны на коленках — прохудились, а утром парню в школу.
Как сейчас увиделась Василию эта белая, не в цвет, мужская штопка.
Начали жить — четверо мужиков… Мария Павловна, Маша, пришла в дом позже.
Еще не было точного решения, как быть, что делать. Раненые, ломаные собирались люди к родным местам, встречались да удивлялись: гляди-ка, уцелели! Ну не все уцелели, об иных только память осталась.
Экскаваторных дел поблизости не предвиделось, а далеко от сыновей не уедешь. Валял недавний солдат валенки, дышал тишиной, радовался ей. В лес ходил за хворостом — не столько за вязанкой сухостоя, сколько за той же тишиной. Просто бродить по лесу совестно было, а за дровами — вроде и по делу…
Однажды вышел из лесу с вязанкой, присел на околице возле деревенской кузни самокрутку свернуть. Смотрит — колхозный кузнец да заместитель бригадира (Долгополым его кликали) ремонтируют трактор. И не так стара машина, как разбита, тоже, видно, войны нахлебалась досыта. Всюду-то чинена, всюду-то ломана.
Посмотрел-посмотрел Василий, как паяют мастера бак для горючего, и совет подает:
— Тут прокладку латунную нужно поставить, иначе не выдержит вибрации.
— Н-ну? — язвительно усмехнулся Долгополый. — А ты, солдат, возьми да поставь, коли такой умный!..
Принялся Василий за работу. Поставил прокладку, запаял как надо. Увидели — мастер. Привязались: возьмись за дело!
Так механиком в колхозе и проработал до самого начала Волжской стройки. Начинал в хозяйстве трудиться — семьдесят пять гектаров ржи сеяли, уходил — одной зяби тысячу восемьсот гектаров вспахали. Так бы, может, в колхозе и остался, если бы не корова…
Сама-то корова не запомнилась, была она в клементьевском хозяйстве не то день, не то два: в премию дали, за ту самую зябь. И решили ее сразу продать, повели в Ставрополь на базар, километров за сорок. Василий тянул, Маша сзади подгоняла. Подошли к городу — народ кругом, уже строители понаехали, гомон, задор. Только успели продать корову, идет навстречу старый наставник Клементьева, Петр Алексеевич Алексеев. Увидел Василия, закричал:
— Тебя-то мне и нужно! Идем в управление, экскаваторы нужно монтировать, прибывают!
— Я в колхозе, Петр Алексеевич…
— Ты же прирожденный экскаваторщик, талант, сколько здесь пользы принесешь! Идем в управление…
Так и началось. Прибыли четыре английских экскаватора «Энсляйн», дали ему двадцать семь курсантов — монтируй, Василий Михайлович, да ребят знакомь, обучай. Дальше — больше: экскаватор готов, экипаж обучен, отправляй-ка ребят котлованы рыть. Второй, третий, четвертый смонтировал, взмолился: дайте же и мне за рычагами посидеть! Ладно, говорят, только такая машина тебе мала, пока поработай, а как придут новые экскаваторы, большие, — переведем.
Ох, была работа! Носился «Энсляйн» как метеор, траншеи как метлой выметал, ровненькие, чистенькие. В одну смену работали. Да разве одной смены хватало Клементьеву по его задору? Добавлял, для радости добавлял вечерами — жили-то теперь в Ставрополе, домой добираться все равно далеко и трудно.
