У Диккенса: «дернул за нос»; у Жилкина: «толкнул наотмашь» (304).
У Диккенса: «после обеда»; у Жилкина: «утром» (447).
У Диккенса: «на полях своих книжек»; у Жилкина: «на стенах» (Д., 449).
Переводчик иногда до того распоясывается, что придает фразам Диккенса прямо противоположный им смысл. У Диккенса, например, сказано: «короткие руки»; он переводит: «длинные руки» (Д., 69).
Диккенс пишет: «дни»; он переводит: «ночи» (417).
У Диккенса: «есть надежда»; он переводит: «надежды нет» (Д., 279).
У Диккенса: «без всякого неудовольствия»; он переводит: «с явным неудовольствием» (285).
У Диккенса: «люди, шатаясь, идут под тяжелой ношей»; он переводит: «люди отдыхают группами» (450).
Впрочем, с Жилкина взятки гладки.
Но самого пристального изучения заслуживает тот переводчик, которого он «редактировал» с таким откровенным цинизмом.
У переводчика было знаменитое имя – Иринарх Введенский. В середине XIX века он считался лучшим переводчиком. Русские читатели в течение долгого времени знали Диккенса главным образом «по Иринарху Введенскому». И конечно, никто не станет отрицать у него наличие большого таланта, но это был такой неряшливый и разнузданный (в художественном отношении) талант, что многие страницы его переводов – сплошное издевательство над Диккенсом. Не верится, что такая (почти кулачная) расправа с английским писателем была без всякого протеста допущена русским образованным обществом.
У Диккенса, например, говорится:
«Самые черные дни слишком хороши для такой ведьмы».
Иринарх Введенский переводит:
«А что касается до водяной сволочи, то она, как известно, кишмя кишит в перувианских рудниках, куда и следует обращаться за ней на первом корабле с бомбазиновым флагом».
Переводчик сочинил от себя всю эту затейливую фразу и великодушно подарил ее автору.
Впрочем, автором он склонен считать скорее себя, чем Диккенса. Иначе он не сочинял бы целых страниц отсебятины, которая в течение семидесяти лет считалась у нас сочинением Диккенса.
На стр. 190 девятого тома Собрания сочинений Ч. Диккенса (издательство «Просвещение») мы читаем, например, такую тираду:
«Торговый дом, который приобрел громкую и прочную славу на всех островах и континентах Европы, Америки и Азии… Мой истинный друг, почтенный Робинзон, надеюсь, ничего не имеет против этих истин, ясных, как день, для всякого рассудительного джентльмена, обогащенного удовлетворительным запасом опытности в делах света».
В этой тираде нет ни единого слова, которое принадлежало бы Диккенсу. Всю ее с начала до конца сочинил Иринарх Введенский, потому что ни «Домби и сын», ни «Копперфильд», ни «Пиквик» никаких вариантов не имеют и позднейшим переделкам со стороны автора не подвергались.
В пылу полемики с журналом «Современник» Иринарх Введенский сам заявил о своем переводе «Домби и сына»: «В этом изящном переводе есть
В переводе «Давида Копперфильда» он сочинил от себя конец второй главы, начало шестой главы и т. д. Даже названия глав нередко являются его измышлением. Он вообще полагал, что было бы лучше, если бы «Копперфильда» и «Домби» написал не Диккенс, а он. Диккенс, например, изображает, как жестокий педагог мистер Крикль сам, по своей воле, снял со спины у школьника позорный ярлык.
Переводчику это явно не нравится. Ему кажется, что было бы лучше, если бы кто-нибудь вступился за этого школьника, защитил бы его от мистера Крикля, и вот, не обращая внимания на Диккенса, Иринарх Введенский сочиняет такое:
«Стирфорс, по мере возможности, ходатайствовал за меня перед особой мистера Крикля, и благодаря этому ходатайству меня освободили наконец от ярлыка, привязанного к моей спине»[251].
Все это – собственное сочинение Иринарха Введенского; у Диккенса Стирфорс ни за кого не ходатайствовал и не хотел ходатайствовать, потому что у Диккенса он эгоист, заботящийся лишь о себе. А у Введенского он гораздо добрее.
У Диккенса сказано:
«Я не хочу его видеть!» – он переводит:
«О, я хочу его видеть!»[252] – и тем весьма существенно изменяет психику героя романа.
У Диккенса сказано:
«Жития святых мучеников» – он переводит:
«Похождения героев кувыркательной профессии»[253].
Ему кажется, что так гораздо лучше. Скажут, что тут отчасти виновата цензура, которая запретила упоминать в романе мучеников, но не цензура же заставила Иринарха Введенского сделать этих мучеников клоунами!
И кроме того, Введенский чуть не на каждой странице навязывает Диккенсу словесные вензеля и курбеты.
У Диккенса сказано: «назовите это фантазией». Введенский не может не сказать: «назовите это фантазией или химерической гипотезой».
У Диккенса сказано:
«Я поцеловал ее!» —
Введенскому этого мало. Он пишет:
«Я запечатлел поцелуй на ее вишневых губках».
