Документальное повествование о жизненном пути Генерального конструктора авиационных моторов Аркадия Дмитриевича Швецова.
Эта книга — документальное повествование о жизненном пути Аркадия Дмитриевича Швецова, выдающегося деятеля советской авиапромышленности, Генерального конструктора авиационных моторов, генерал-лейтенанта инженерно-технической службы, доктора технических наук, Героя Социалистического Труда, лауреата Государственных премий.
Множество людей помогало в работе над этой книгой: лауреат Государственных премий конструктор И. П. Эвич, Герой Советского Союза генерал-полковник авиации в отставке М. М. Громов, бывший первый секретарь Пермского обкома партии Н. И. Гусаров, Герой Советского Союза А. П. Маресьев и другие. Они охотно делились своими воспоминаниями, извлекали из личных архивов документы, фотографии.
Особенно ценной была помощь известного советского конструктора Героя Социалистического Труда профессора П. А. Соловьева.
Всем товарищам — сердечная благодарность автора.
Разговор с Поликарповым. — «Семейный» вечер. — Побережский. — Первые ласточки. — Статья Микулина. — На проводе — Орджоникидзе. — Слава М-25. — Задание наркома. — Ненаписанная биография. — Первый орден. — «Дайте мощность!» — Нина Ивановна. — Приезд Чкалова.
В последних числах октября позвонил Поликарпов. Это было полнейшей неожиданностью. Ведь только на днях приехавшие из наркомата товарищи рассказали, что он отбыл в длительную заграничную командировку с правительственным заданием особой важности, разумеется, по авиационным вопросам.
Один из наркоматских буквально сгорал от желания показать свою осведомленность. В разговоре, там где нужно было ставить точку, он ставил многоточие. «Что за правительственное задание? О, об этом знают лишь немногие…» Дальше следовала сердечная и чуть виноватая улыбка: дескать, так уж случилось, что и я в их числе.
Заводские осторожничали, но по-своему. Нащупав слабинку наркоматского, они не задавали неположенных вопросов, а потихоньку подталкивали человека к последней ступеньке.
Голос, полный почтения, констатировал:
— Много еще такого, о чем знают немногие. Тайна — это не шутка.
Кто-то пустил просто так, наудачу:
— Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить, и вся жизнь, чтобы научиться держать язык за зубами.
Слушая заводских, наркоматский чувствовал себя так, словно его испытывали на разрыв. Его неудержимо тянуло освободиться от тайны. Она никак не хотела находиться там, где ей положено, а все ворочалась, распирала изнутри, ехидно просилась к людям. Он же забавлялся тем, что разрешал ей выглянуть, и тут же загонял обратно. Впрочем, это была не просто забава. Он понимал, что пока таит свою тайну, она его пленница, но стоило ее выпустить — и они бы поменялись ролями.
Кончилось тем, что наркоматский заложил руки за широкий кожаный пояс френча, как бы давая понять, что игра окончена.
— Тайна, действительно, не шутка, — сказал он уже без многоточия. — Не могу не вспомнить изречения: «Один может открыть больше другого, но никто — всего». Между прочим, так говорят в Испании.
Разговор на этом оборвался. Заводские разошлись и только потом спохватились: наркоматский-то начал с Поликарпова, а кончил Испанией. Что это, намек?
Прошло несколько дней, а все не было времени хорошенько обдумать то, что взбудоражило товарищей. Только сейчас, в ожидании телефонного разговора с Москвой, Швецов вспомнил и наркоматского, и его намек, и понял, что связь Поликарпов — Испания сугубо однозначна. Если взглянуть на всю цепочку, то она выглядит примерно так: истребители конструкции Поликарпова либо уже воюют, либо будут воевать в Испании.
Телефонистка долго и безуспешно соединяла Москву. По-видимому, была повреждена линия, потому что женский голос монотонно и безнадежно звал: «Москва… Москва… Москва…» Внезапно набежал густой трубный шум, который поглотил все звуки, метавшиеся по огромной линии связи. Растаяв, он унес в провал половину слов, «…ква! …ква!» — повторяла теперь телефонистка.
