— Конечно. Полагаю, Палермо поможет ему смягчить формулировку обвинения. Естественно, я не могу быть в этом абсолютно уверен.
— А зачем вообще Палермо помогать ему?
— Он вроде бы симпатизирует парню. А Палермо не из тех, с кем можно конфликтовать.
— Ясно. — Я встал. Спрэнглер искоса взглянул на меня блестящими глазами. — А что девушка?
— Не говорит ни слова. Очень сообразительна. Мы ничего не можем с ней поделать. Мелко суетимся вокруг. Не пинать же ее ногами? Какова бы ни была твоя работа — это твоя работа. Усек?
— И девушка эта — высокая блондинка, — сказал я. — Не первой свежести, но все-таки высокая блондинка.
— Черт, я как-то об этом не подумал, — сказал Бриз.
Он обдумал мои слова и потряс головой.
— Нет, ничего похожего, Марлоу. Не тот класс.
— Помыть ее да протрезвить — и неизвестно еще, что получится, — сказал я. — Класс — это качество, которое легко растворяется в алкоголе. Я вам не нужен больше?
— Вроде нет. — Бриз нацелил сигару мне в глаз. — Не то чтобы я не хочу услышать твою историю. Но не думаю, что в данных обстоятельствах имею полное право настаивать на ней.
— Очень порядочно с вашей стороны, — сказал я. — И с вашей тоже, Спрэнглер. Много радости и счастья в жизни вам обоим.
Они смотрели мне вслед с чуть вытянутыми физиономиями.
Я спустился в просторный мраморный вестибюль, вышел и вывел машину со служебной стоянки.
Мистер Пьетро Палермо сидел в комнате, которая выглядела бы в точности как викторианский салон, если бы не шведское бюро красного дерева, священный триптих в золотой рамке и большое распятие из слоновой кости и черного дерева. Кроме того, там находилась полукруглая софа и кресла с резной отделкой красного дерева и кружевными салфеточками на спинках, а также часы из золоченой бронзы на серо-зеленой мраморной каминной полке; другие часы — стоячие — лениво тикали в углу; несколько восковых цветков под прозрачным куполом украшали овальный мраморный стол с изящными резными ножками. На полу лежал толстый ковер в мелкий нежный цветочек. Здесь был даже стеклянный шкафчик для безделушек — и в нем много чашечек из прекрасного фарфора, крохотные статуэтки из стекла и фаянса и всякая всячина из слоновой кости и древесины красных пород, разрисованные блюдца, старинный набор солонок в виде лебедей и прочая подобная ерунда.
На окнах висели длинные кружевные занавеси, но помещение выходило на юг, и поэтому было ярко освещено. Отсюда были видны окна квартиры, где убили Джорджа Ансона Филлипса. Залитая солнцем улица была безмолвна.
Высокий смуглый итальянец с красивой головой и волосами серо-стального цвета прочел мою карточку и сказал:
— Через двадцать минут я иметь важное дело. Что вы хотите, мистер Марлоу?
— Я тот самый человек, кто вчера обнаружил труп в доме напротив. Убитый был моим другом.
Он спокойно посмотрел на меня холодными черными глазами.
— Этта не то, что вы говорить Люк.
— Люк?
— Мой управляющий этот дом.
— Я не разговариваю с незнакомыми людьми.
— Этта хорошо. Вы разговаривать со мной, а?
— Вы человек с положением, видный человек. С вами я могу говорить. Вчера вы видели меня и описали полиции. Они сказали, очень точно.
— Si. Я много вижу, — бесстрастно подтвердил он.
— Вы вчера видели, как из дома выходила высокая блондинка.
Он внимательно рассматривал меня.
— Нет вчера. Два-три дня назад. Я сказать полиции «вчера». — Он щелкнул длинными смуглыми пальцами. — Полицейские, фи!
— А вчера вы видели каких-нибудь незнакомых людей, мистер Палермо?
— Есть задний вход-выход, — сказал он. — И лестница с второй этаж. — Он посмотрел на наручные часы.
— Значит, ничего. Вы видели Хенча сегодня утром.
Он поднял глаза и лениво смерил меня взглядом.
— Полицейские сказать вам это, да?
— Они сказали, что вы заставили Хенча признаться, что он ваш друг. Насколько близкий, они, конечно, не знают.
— Хенч признаться, да? — Он улыбнулся неожиданно ослепительной улыбкой.
— Только Хенч не убивал, — сказал я.
— Нет?
— Нет.
— Этта интересно. Продолжайте, мистер Марлоу.
— Это признание — вздор. Вы заставили его это сделать по какой-то личной причине.
Он поднялся, подошел к двери и позвал:
— Тони!
Потом снова сел. В комнату вошел короткий плотный итальянец. Он смерил меня взглядом и уселся на стул у стены.
— Тони, этта мистер Марлоу. Посмотри, возьми карточка.
Тони подошел, взял карточку и вернулся на место.
— Ты смотреть на этот человек очень хорошо, Тони. Не забыть его, да?
— Можете положиться на меня, мистер Палермо, — сказал Тони.
— Был друг для вам, да? Хороший друг, да?
— Да.
— Этта плохо. Да. Этта плохо. Я говорить вам что-то. Друг этта друг. Но вы не говорить никому больше. Не проклятой полиции, да?
— Да.
— Этта обещание, мистер Марлоу. Этта что-то, чего нельзя забыть. Вы не забыть?
— Не забуду.
— Этот Тони, он не забыть вас. Ясно?
— Я даю вам слово. Все, что вы мне скажете, останется между нами.
— Прекрасно, о'кей. Я из большая семья. Много сестры и братья. Один брат очень плохой. Почти такой же плохой, как Тони.
Тони ухмыльнулся.
