Высоцкий. На краю полностью

Лев Толстой считал, что человек есть дробь с числителем и знаменателем. Знаменатель – то, что он о себе думает, а числитель – то, что он собой представляет. И чем больше числитель, а скромнее знаменатель – тем больше дробь. Так вот, Володя и Марина вместе были две очень крупные дроби.

…Однажды Елочка Абдулова сообщила Марине, что наследники Александра Таирова и Алисы Коонен распродают мебель своих великих родственников. «Поехали, посмотрели, она нам очень понравилась, – говорила Марина. – Старинная, красивая, но не какая-то особенно ценная, просто эта мебель имела душу, не то что современная чепуха. Нам была она дорога еще и тем, что принадлежала людям театра…» Они выбрали красивое кресло темного дерева в стиле ампир, антикварный стол с многочисленными ящичками, который, по мнению Марины, был похож и на конторку, и на бюро. Она говорила, что будет сидеть в этом уютном кресле и слушать стихи, которые он напишет за этим письменным столом…

Где поставим стол? Сначала решили: к окну. Но Володю, вспоминала мама, почему-то угнетала видная издали разрушенная немецкая кирха, пострадавшая еще во время войны. Передвинули стол сперва к одной стене, потом к другой. Потом на стенах появились крепкие, из толстых досок, книжные полки по примитивному рисунку-чертежику ответственного квартиросъемщика. Отдельная – для томиков с дарственными надписями авторов.

Их соседями по дому № 28 были известные, уважаемые люди, интеллектуальная элита столицы – кинорежиссеры Никита Михалков, Александр Митта, художник-график Виктор Щапов, фотомастер Валерий Нисанов, актриса Анастасия Вертинская, художники Виктор Чижиков (автор олимпийского Мишки), Эдуард Дробницкий… Но вот ведь какая незадача: поначалу некоторые позволяли себе посматривать на своего непутевого соседа как на придворного певца. Один из них, как-то устроив вечеринку, решил потешить гостей, «угостить» Высоцким. Позвонил:

– Володь, а ну, попой! У нас тут, сам понимаешь…

Высоцкий, по словам Тамразова, побелел, кивнул и пошел к соседу. Там попросил хозяина на минутку в коридор. Потом вернулся в комнату, сказал хозяйке, что ее муж чего-то там в ванной застрял, и, прощаясь, добавил: «Придет в себя, пусть заглянет…»

В те годы его популярность уже была фантастической. Художник Гриша Брускин рассказывал: «Подъезд осаждали безумицы, прибывающие из различных уголков необъятной нашей родины. Строгие Варвара Ивановна и тетя Надя (консьержки. – Ю.С.) в дом их не пускали. Девушки караулили часами на улице…» Другого соседа Валерия Нисанова поражала странная женщина, которая «регулярно, каждый день, к восьми утра появлялась в их подъезде, усаживалась на подоконнике и терпеливо ждала, когда же, наконец, выйдет ее кумир. Высоцкий ее ненавидел». Однажды, вспоминал Нисанов, подходя к подъезду, встречаю разгоряченного Высоцкого: «Еду в аэропорт за Мариной! Умоляю, убери эту гадину!» И показывает в сторону дома. У подъезда уже несколько дней сидела странная девушка и всем говорила: «Я Володина невеста. Он обещал на мне жениться…»

Владимир Семенович жаловался Бортнику: «Ну, опять… Эти сумашеччие!.. Ну что же делать?!.» Отшивал сплошь и рядом. Но они узнавали адрес, проникали в дом, спали на лестничных площадках, а ночью часа в два-три звонили в дверь. Другие ждали до утра… Пять раз за пять лет на Малой Грузинской менял номер телефона… Какие-то дамы, которые подкупали консьержку, днем забирались на чердак, и часа в три ночи врывались в квартиру. Мы же ночные люди. Сидим, пьем чай, разговариваем – и вдруг звонок в дверь. Открываешь – безумные глаза…» Валерий Янклович знал одну дикарку, которая часами ждала Высоцкого у служебного входа театра, ничего не говорила, слава богу «настоящих буйных мало…», – не кидалась, только курила и внимательно-внимательно смотрела на кумира. Когда он появлялся дома – она уже была у подъезда. Ночами могла под окнами простаивать…

Поначалу влюбленный в свою долгожданную «трехкомнатную камеру», Высоцкий вскоре возненавидел этот дом и стал называть «гадюшником». Мама говорила, что сын стал поговаривать об обмене на какой-то более тихий район. Мечтал сделать студию – пусть маленькую. Даже изучал, смотрел варианты обмена в одном из арбатских переулков. Посматривал на двухэтажный кирпичный розовый особняк на Сивцевом Вражке. Если с Бульварного кольца – второй слева. А на чердаке – сделать бы студию! По-доброму завидовал художникам, на законных основаниях имевшим мастерские…

…Этого звонка он ждал с раннего утра. Ходил из комнаты в комнату и нетерпеливо посматривал на молчавший телефонный аппарат. И все равно, когда раздался звонок, вздрогнул:

– Петр, ты? Привет! Ну, как? Все в порядке?! Ты едешь мимо? Зайдешь? Нет? Все, я выхожу…

Вегин подрулил прямо к подъезду дома на Малой Грузинской и издалека помахал спешащему навстречу Высоцкому тремя книжками «День поэзии. 1975».

«Вместо приветствия, – вспоминал Петр, – он обнял меня и сказал, как в нашей ранней молодости:

– Старик, здорово размочили! И славно, что мы с тобой рядом печатаны!..»