Много позже, выстраивая свою гипотезу о возможном месте Высоцкого в мире современной культуры, многоуважаемый российский писатель Василий Аксенов предположил: «Владимир Высоцкий сегодня стал бы романистом или драматургом. Пение на самом деле повергало его в своего рода истерику. А он жаждал вырваться в какую-то спокойную сферу. Это самосохранение, попытка спастись у него была. Он цеплялся за эти формы деятельности, исключающие непосредственный контакт с публикой. Контакт с огромными массами людей его дико выбивал из колеи… Он прежде всего писал бы о самом себе в разных ситуациях. Он ведь был байронист. Это продолжение плеяды Печориных, Онегиных и прочих. Это такой тип романтика, байрониса. Это не были бы, может быть, мемуарного плана вещи. А может быть, в конце концов, он пришел бы к чисто мемуарному плану…»
Относительно версии о Высоцком как романисте… Не знаю, не уверен. Хотя романисту Аксенову хотелось бы обрести собрата по цеху. Но Высоцкий все-таки был ближе к созданию поэтической драмы, трагедии, может быть, либретто оперы, оратории. Но, конечно, не водевиля и не оперетты.
…Но потом, все потом… А пока они с Мариной решили попробовать понырять. Она ужасно боялась. Смотри, как надо!
Марина потом рассказывала: «Вижу его улыбку сквозь маску, призывный жест – мол, плыви за мной! И вдруг Володя исчез в коралловых зарослях. У меня закружилась голова, я схватила за руку Нептунио (так мы звали нашего гостеприимного хозяина), и он выталкивает меня наверх. Не помню, как плыла к берегу. И только когда увидела счастливое Володино лицо, успокоилась: он – рядом…»
…Покинув курортные места, уже в Мехико он записал на 13-м канале мексиканского телевидения целую музыкальную программу. Менять отработанную структуру выступлений Высоцкий не собирался – вначале ударная песня, как визитка, а дальше уже монолог о себе, о стране, о кино и театре, перебиваемый песнями и стихами. Прикинули по времени – поместится четыре-пять вещей. Пусть первой будет «Мы вращаем землю».
– Буэнос диас, мои новые зрители!..
Это вам, мои сеньоры, мой поэтический сборник в переводе на испанский. Растем…
Глядя в иллюминатор самолета на океанские волны, он тихо-тихо, чтоб не разбудить Марину, сидящую в соседнем кресле, проговаривал слова этой давней своей песни.
Наваждение какое-то. Сочиняя стихи о моряках, он помянул «Таити» исключительно для рифмы. Кто знал, что в будущем все так обернется и сбудется
Какая красота, покой, безделие, никто не докучает. Не пишется. Как там у наших современных классиков? «Душа нема. «Ни дня без строчки» – друг мой точит…»? Пусть будет так. Едва-едва заставил себя черкнуть открыточку домой:
«Мамочка! Это – Таити, и мы сейчас тут. Замечательно. И дети счастливы, и мы тоже. В Москву приеду в середине сентября. Писать нам некуда, потому что мы на месте не сидим – или плаваем, или летаем. Я – черный. Целую крепко. Володя».
Едва-едва… Е-два – е-два… Почти что вариант староиндийской защиты. Или сицилианской. Пусть гроссмейстер Говорухин завидует. Кстати, довел ли он уже до ума Вайнеров?.. Ладно, подождем до осени.
О предстоящей осенью 1977 года поездке театра во Францию на Таганке говорили все – от директора до монтировщика декораций – еще с марта. Даже те, кто с усмешечкой называл Париж вотчиной Высоцкого, трепетали, как невеста перед свадьбой: возьмут – не возьмут?
Наконец, все решилось. Поздравляя шефа с 60-летием, Высоцкий спел:
и укатил «готовить почву», то бишь, Елисейские поля и «головы беспечных парижан».
На 26 октября был объявлен вечер советской поэзии в «Павийон де Пари». Компания подобралась приличная – стихи читали Константин Симонов, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Олжас Сулейменов, Виталий Коротич, Булат Окуджава и еще несколько менее известных поэтов. «Володя не был включен в состав выступающих, – рассказывал Евтушенко. – Но он тогда был в Париже, и мы настояли на том, чтобы он выступал…»
Высоцкий вышел последним, вспоминал Рождественский. Но это его выступление нельзя было назвать точкой в конце долгого и явно удавшегося вечера. Потому что это была не точка, а яростный и мощный восклицательный знак!
