Печерский сидел, не меняя положения. Когда он поднял голову, неизвестного уже не было. Он оглянулся.
Глухая кирпичная стена за окном отражала солнце. Тусклый свет запыленных электрических лампочек мешался
с белым днем. Он был один. На мгновенье ему показалось, что брошенное на стул пальто и фуражка, лежащая
на столе, по странной игре приняли форму человека сидящего за столом и положившего голову на вытянутые
руки. Он вздрогнул, закрыл ладонями глаза, снова открыл их. Хмель, усталость и сон окончательно овладели
им.
— Павел Иванович, Павел Иванович Александров, — сказал он (вернее подумал, что сказал). — Конечно,
это чушь, бред, но допустим, на секунду допустим, что это вы. Я убил вас, Павел Иванович. Простое сцепление
обстоятельств. Помните на Цветном? Мы расстались и почти в тот же миг слежка. Но кто же мог подумать, что
это Клемм. Я защищался. Я имею право защищаться. Сейчас вы сидите именно так, как сидели когда я в вас
выстрелил. Вы меня упрекаете? Но что такое смерть? Я был студентом, я кое-что читал… Я помню, я читал у
ученых немцев. Человек — это триста пятьдесят триллионов клеток. Каждую секунду погибает сто двадцать
пять миллионов клеток или вроде этого. Сколько ж их у вас там осталось? Триллионов сто, не больше. Не все ли
равно сразу или по секундам. Хорошо придумано? А?
Фуражка, сдвинутая локтем Печерского, упала со стола. Он открыл глаза и прошептал: “В общем так или
иначе — зарез…”
Вкрадчивый и настойчивый продавец опять проходил мимо Печерского.
— Ножи перочинные, кухонные, столовые и садовые. Купите ножичек, гражданин.
Часы пробили шесть.
XIV
Ксана, Александра Александровна Мерц, сложила вчетверо только что написанное письмо и вложила его
в конверт. Затем она взяла телефонную трубку и вызвала по комутатору Митина.
— Да! Кто? — по привычке закричал Митин. Привычка кричать осталась от времени военного полевого
телефона. — А, товарищ Ксана, Александра Александровна….
— Вы одни? — спросила Ксана.
— Нет. Через четверть часа буду один.
— Я зайду проститься. Мой поезд в одиннадцать тридцать.
— Вы всерьез едете? Ну, ладно. Поговорим.
Ксана положила трубку и написала на конверте письма: “Н. В. Мерцу”. Только сейчас она вспомнила о
Печерском. Он ждал в кабинете.
Печерский сидел в кресле и смотрел в пол. Сжатые губы темной нитью прорезали лицо над подбородком.
— Не помешаю? — спросил он. — Мне нужно дождаться Николая Васильевича. Можно?
— Конечно, можно.
Как всегда она чувствовала неловкость и тревогу в присутствии этого человека.
— Два слова, — с неожиданной резкостью сказал он, — случайно, можно сказать совершенно случайно,
я проник в вашу тайну.
— У меня, “так сказать”, нет тайн.
Она удивилась, потому что он вдруг взглянул на нее в упор с открытой ненавистью и насмешкой.
— Как угодно. Видите ли, мне стало известно, что гражданин Митин… Как бы сказать…
— Что Митин мой любовник, — радуясь своему спокойствию сказала она. — Так. Представьте, я была
уверена, что вы рано или поздно сунетесь в чужие дела. У вас именно такой вид. Я, например, знаю, что вы
были любовником моей сестры, но как видите это меня не интересует.
Лицо Печерского из серого стало чуть розовым. Он поморщился и невнятно пробормотал:
— Мои чувства к Елене Александровне — святые чувства. Я не позволю…
— Нет, уж позвольте. Вы начали с того, что вмешались в мои дела.
— Уважение, которое я питаю к личности Николая Васильевича…
— С некоторого времени Николай Васильевич здесь не причем, — сказала Ксана. — Не стоило бы с вами
говорить об этом, но так и быть. С сегодняшнего дня Николай Васильевич здесь не причем. Что же вам нужно в
конце концов? — внезапно раздражаясь спросила она.
— В сущности, мне от вас ничего не нужно. Я страшно устал, — глухим и потухшим толосом сказал
Печерский. И Ксану удивил его голос.
— Вы больны?
— Я просто устал. Я ничего не понимаю. Вы, Николай Васильевич, говорите со мной, но я вас не
понимаю. Вчера мне показалось, что я понял одного человека. Его-то я знал. Но оказалось, что он совсем
другой.
Ксана подошла к Печерскому.
— Вы бредите?
— Нет. Этот человек умер. Действительно умер.
— Вы больны, — задумчиво сказала Ксана. — Вы в самом деле больны. Но странно, мне вас не жаль. —
Она наклонилась, стараясь заглянуть в эти холодные, пустые глаза. — Зачем вы вернулись?
Он вздрогнул и как будто насторожился.
— Это уж позвольте мне знать.
— Странно, очень странно. У вас вид умирающего. — Она отошла и оглянулась. Печерский сидел
согнувшись, почти свисая с кресла и смотрел в пол. В такой позе он сидел пока не услышал нетвердые,
шуршащие шаги Мерца. Он поднял голову и секунду они смотрели друг на друга. Оба удивились и оба
молчали, хотя видели явную перемену. Оба состарились на много дней в эти две недели.
— Это вы… Я говорил о вас три дня назад. Напрасно вы не позвонили. Тогда как будто все устроилось.
Надо узнать.
— Благодарю. Видите ли, возникают новые обстоятельства…
— Который час? — спросила Ксана. Она вошла вместе с Мерцем, но Печерский ее не заметил.
— Без двадцати одиннадцать.
