В конце концов, я все-таки с ней поговорил, с Кэти то есть. Она лежала в беллингтонской больнице. Мандалай не пускала меня в палату, думала, я расстрою ее мать, но там еще был священник. Свифт понял и позднее помог увидеться с Кэти. Она сказала: «Мы не будем говорить о прошлом, Харли. Ни слова. Просто подержи меня за руку». Я подчинился. Мы сидели, держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Кэти выглядела ужасно, вся такая измученная, но глаза оставались прежними. Так же сияли. И, Мартин, она смотрела на меня с теплотой. Без упрека. А неделю спустя умерла. Я не смог пойти на похороны, но это не имело значения. Мы с ней примирились. Хотя, насколько знаю, она так и не отреклась от своих обвинений, я до сих пор персона нон грата, городское чудовище. – Снауч замолкает, уходя в себя, отпивает еще вина. – А теперь я думаю, что действительно пора уезжать. Даже после того, как полиция заявит о моей непричастности, люди все равно будут думать, что это я сбросил тех бедняжек в запруду. Жаль. Впервые «Истоки» начали казаться домом. И мне нравится здесь, в винном салуне. Сижу вот в темноте и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться наша жизнь.
Мартину становится жаль старика, однако не настолько, чтобы позабыть о его угрозах. Поэтому он старается, чтобы в голосе не проскользнул даже намек на сочувствие.
– Почему ты хочешь примириться с Мэнди, если она даже не твоя дочь?
– Потому что я старик и о многом сожалею. Докторам не нравится то, что я сделал со своей печенью. Рано или поздно я умру. Я сижу здесь и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться наша жизнь, если бы я не настаивал на правде, а женился на Кэтрин и сохранил ее тайну. Мэнди выросла бы как моя дочь, у нас с Кэти родились бы собственные дети. Все могло бы обернуться совсем по-другому. Мэнди – последняя крупица былого, единственное, что я в силах спасти.
– Харли, я не знаю, что делать. Она любила мать и не поверит на слово ни тебе, ни мне, ни кому-то еще, если та говорила обратное.
– Я хочу, чтобы ты убедил Мэнди пройти тест на ДНК.
– Что?
– Это докажет, что я не ее отец. Передай, что, если она согласится, я, вне зависимости от результата, уеду из Риверсенда.
Наступает тишина. Предложение Снауча витает в воздухе.
– Харли, ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?
– Нет, приятель. После того как вернулся, ни одной живой душе. Только тебе. Тебе и Байрону Свифту.
– Байрону Свифту?
– Мартин, он был священником.
Оба сидят в тишине. Мартин допивает вино, встает на ноги.
– Ладно, Харли. Я посмотрю, чем могу помочь.
Мартин почти доходит до двери, и вдруг старик, который теперь выглядит не таким уж и стариком, его окликает:
– Будь осторожен. Я знаю, Мэнди красивая. Я знаю, Мэнди умная. Но она еще и дочь своей матери. Не дави, не торопи. Действуй исподволь. Я прождал тридцать лет, подожду еще, если надо.
Мартин сидит на лавке возле универмага, недоверчиво уставившись на «Эйдж». Пятая страница. Его материал на пятой странице! Даже статья «Геральд сан» на первой, а у них и не статья вовсе, а просто ассорти из протухших фактов и свежих теорий, то есть преподнесенные под видом правды домыслы о том, что немок перед смертью изнасиловали и пытали. Он перечитывает свою работу, ища изъяны, по вине которых ее изгнали на внутренние страницы, и ничего не находит. На заглавной – сборище второсортных историй. Основная статья посвящена мельбурнской недвижимости, далее идет фоторепортаж о телезвезде, бросившей жену и детей, чтобы присоединиться к религиозному культу. Мартину вспоминается разговор с Максом Фуллером. Макс уверял в своем доверии, но он редактор в «Сидней морнинг геральд», а его коллега в «Эйдж» не связан соображениями личной лояльности.
Под ложечкой начинает неприятно посасывать. Что-то не так.
Вернувшись в «Черного пса», он наконец дозванивается редактору.
– А, Мартин. С добрым утром!
– Пятая страница? Что, правда?
– То в «Эйдж». Что с них, бесхребетников, возьмешь. В «Геральд» ты на третьей.
– И это должно меня утешить? Вчера вечером моя история гремела по всем телеканалам и в «Сан» ее дали на главную страницу.
– Не начинай, Мартин. Мне пришлось побороться, чтобы твой материал вообще пустили в номер.
– Что? Но почему, Макс? Что случилось?
– Честно говоря, сам не знаю. Вынужден огорчить: эта история больше не твоя. Тебя решили вернуть в Сидней. Недели, мол, вполне достаточно, а то еще перетрудится. Тебя заменит Дефо, а «Эйдж» посылает собственного репортера, Морти Лэнга.
Эти слова словно удар под дых. Мартин ошеломлен. Перед глазами мелькает картинка: конец карьере, разлетелась вдребезги, как упавший бокал. И следом за ней вторая: вот он за письменным столом в дальнем уголке редакции, сломленный человек. Его охватывает злость.
– Что значит «они»? Почему бы прямо не сказать «мы»? Это ты отбираешь у меня историю, ты посылаешь мне на замену Дефо. По крайней мере, решение точно твое.
– Нет, Мартин, все не так…
– Прекрасно. Значит, дашь им отпор. Скажешь, что эта история моя.
