Выстрелы в Сараево полностью

Артамонов был, на самом деле, в недоумении… И он, так же как и я, должен был заметить трагическое различие между точкой зрения Гартвига и Неклюдова[252], т. е. между представителями России в двух соседних невралгических центрах, от которых могла зависеть дальнейшая судьба не только Балкан, но и Европы. В то время Гартвиг, совершенно очевидно, утаивал симпатии, которые питал к подстрекателю Гучкову. Неклюдов, как мне было известно, испытывал страх за Россию в случае войны с Австро-Венгрией. В своей телеграмме Сазонову он совершенно искренне указывал на то, что неуспешная война стала бы источником самых страшных несчастий и потрясений, что это была бы гибель для России — во всяком случае, для той России, которой он служит и которая для него была историческим, а не географическим понятием. Мы с Артамоновым не только предчувствовали, но и отлично знали, что близятся воистину угрожающие события — не потому только, что возникшая ситуация может привести к войне, но и потому, что война, невзирая на ее исход, неизбежно приведет к катастрофе[253].

Сербы все-таки пошли напролом, разгромили турок, Австрия была в шоке от резкого усиления своего соседа и затаила реваншистские планы… Скоро это аукнется сараевскими выстрелами, Июльским кризисом и всеобщей катастрофой. Но в тот момент, пусть с грехом пополам, в отношениях Гартвига и Артамонова победил дух сотрудничества, а не тщеславия и соперничества. Судя же по разысканиям специалиста по военной разведке К. Звонарева, доверие Артамонова к «фанатику панславянской концепции» порой перехлестывало через край в ущерб интересам дела. Вот военный агент в Австро-Венгрии полковник М. И. Занкевич сообщает Генштабу, что некоторое время назад он обратился к полковнику Артамонову с просьбой помочь ему, используя свои каналы, организовать наблюдение в Боснии и Герцеговине (тут снова возникает тень Малобабича). Артамонов почему-то уведомил об этом Гартвига, который, послав в министерство иностранных дел депешу политического характера, упомянул и о просьбе Занкевича. В министерстве депеши такого рода литографировались и рассылались во все посольства и миссии. Занкевич умолял Генеральный штаб принять меры, чтобы его просьба к Артамонову не попала в этот литографируемый материал.

Конечно, непримиримость Артамонова, будь то к экстремистским методам «Черной руки» или к интригану Гучкову, не следует преувеличивать. Еще менее в том был замечен Гартвиг. Балканский коловорот стал их судьбой, их фатумом…

И сейчас, десятилетия спустя, эти имена — Гартвиг, Артамонов — снова соседствуют в разноязычных публикациях к столетию Сараевского покушения. Снова скрещиваются копья, снова одни их сажают на скамью подсудимых, другие поминают с благодарностью.

И последнее пристанище нашли они рядом, на белградском Новом гробле. Правда, могила Гартвига на видном месте и вполне ухожена, а где место упокоения Артамонова мне никто подсказать не смог, даже сотрудница панчевской библиотеки Несиба Палибрк-Сукич, лучший знаток жизни русской эмиграции в этом придунайском городке. Русская больница в Панчеве, где умер от ран наш полковник, сохранилась; сейчас здесь школа, но выглядит она не только снаружи, но и изнутри совершенно как лазарет; тут даже пахнет лекарствами. Последний приют для сотен и сотен русских… Ушедших, но завещавших нам любить и сохранить Россию.

Пока я раздумывал, как завершить эту главу, пришло письмо от Ю. Сербского, высказавшего довольно необычную просьбу: