Выступление Всеволода Кочетова на втором съезде советских писателей.Второй всесоюзный съезд советских писателей 15-26 декабря 1954 года.Девятый день съезда, 23 декабря, утреннее заседание.
В. А. Кочетов. Товарищи! На осенней выставке работ ленинградских художников была выставлена любопытная жанровая картина. Представьте себе тесный коридорчик или что-то в этом роде. На подоконнике в коричневом форменном платье и таком же форменном белом переднике сидит восьми- или девятиклассница, потупясь, трогая складки передника. Перед ней такого же возраста молодой паренек, тоже потупился и тоже молчит. Вдали (это видно через приоткрытую дверь) танцуют их сверстники. Школьный бал.
Посетители выставки останавливались перед этой картиной и не без удовольствия ее рассматривали. Она очень хорошо и очень тщательно и талантливо выполнена в смысле живописной техники. Но вот интересно: какие при этом высказывались мнения? Одни говорили: «Как живые!» Другие говорили: «Точь-в-точь так и бывает в жизни». Никаких иных мыслей, никаких более серьезных дум эта столь старательно сработанная картина не пробуждала. Человек шел от нее дальше и забывал о ней. Может быть, перед некоторыми вставало отрочество. Человек вспоминал свою молодость, и от этих воспоминаний у него пощипывало в сердце.
Да, картина могла вызывать только пощипывание в сердце у тех, кто склонен к сентиментальности, и больше ничего. Она могла служить иллюстрацией к какой-нибудь из многочисленных повестей Лидии Чарской, вроде «Люды Власовской» или «Большого Джона», где были гимназические балы, дортуары, темные коридоры, сентиментальные вздохи и такие же коричневые форменные платья с белыми передниками. А картина-то 1954 года, а не 1909 или 1910 и о 1954 годе, а не о девятом или десятом.
Я бы не стал так длинно рассказывать об этой картине, если бы она такая — вне нашего времени — была одна на выставке и если бы подобных примеров не наблюдали мы и в литературе.
На протяжении последних года-двух в печати появилось немало литературных произведений — и повестей, и рассказов, и пьес, — в которых авторы, как бы отбросив время, в котором мы живем, с усиленной энергией занялись душеустройством своих героев, разрешая это душеустройство в извечных, неизменных для такого рода литературы формах: оженить или выдать замуж. На долю героев или героинь выпадают всяческие беды: то муж оказывается сухим, глупым, тупым делягой, то отца разоблачили как вора и негодяя, то героине с детских лет никто не смог понравиться, и вот ей грозит вечное девичество… и т. д. и т. п.
Авторы таких произведений, где чувства заменены чувствительностью, приходят на помощь своим обездоленным героям, разводят их с нелюбимыми, соединяют с любимыми, все население повести к ее последним страницам разбивается на счастливые парочки; парочки обзаводятся комодами и шкафами, оклеивают стены своих жилищ новыми, розовыми обоями, и начинается так называемая новая жизнь. Какая? Во имя чего? Для чего? На эти вопросы в таких произведениях ответа мы не найдем.
Ни о наших огромных задачах, ни о смысле нашей жизни, ни о величии наших дней и нашего человека герои этих книг не помышляют. Им хочется устроиться потеплее, поуютнее, для души — и все!
Если у истории, как говорят, есть некое колесо, а следовательно и у истории литературы и искусства, то подобные произведения — о мелких судьбишках, о мелких житьишках и мелких делишках — это поворот колеса назад, к прошлому, а не вперед, в будущее.
Странно, что некоторые из нас с большим художническим увлечением и с большей тщательностью отыскивают старое в новом, а не напротив — новое в старом, если так можно выразиться.
Старое — за ним не надо никуда ходить или ездить, можно пребывать годами дома, старое — оно сидит в нас, в нашей памяти; вытаскивай его из сундука, перетряхивай, латай и ставь в произведение, выдавая за новое.
Не так давно один старый инженер из одной капиталистической страны написал мне о том, что в романе «Журбины» он нашел некоторые судостроительные погрешности и что из симпатии к роману он готов, если я этого пожелаю, прислать мне перечень этих погрешностей и дать совет, как их исправить. И при этом (это он подчеркнул) — совершенно бесплатно. Он готов нести, так сказать, некоторый материальный урон, потому что в условиях, в которых он живет и работает, бесплатно ничего не делается.
А мы, советские люди, уже позабываем о тех присущих капиталистическому обществу стремлениях, когда из всего, даже из простого совета, должны быть извлечены деньги.
Для чего я пересказываю письмо иностранного инженера? Для того чтобы рядом с его автором поставить одного нашего ленинградского столяра-модельщика. Это модельщик высшего класса. Он десятки лет работал вручную, был вне всякой конкуренции, полнейший монополист. Он мог бы, если бы этого хотел, диктовать заводской администрации любые условия, и ему платили бы любые деньги, такой он был мастер. Он обладал тем, что называется «золотые руки». И вот взял человек и сконструировал станок, который совершенно свободно, механически, стал выполнять все, что когда-то могли выполнять только эти «золотые руки».
Ну, товарищи, разве это не удивительная черта нашего нового, советского человека?
