Вот он, человек, по вине которого разбился самолет, где летела Лори. Тот, кто выжил, когда остальные умерли. Кто жил на материковом острове, скрываясь от семьи, полиции, прессы. Он один может ответить на мои вопросы.
Пилот лежит на спине, приоткрыв рот, глаза закрыты. Волосы с одной стороны выбриты. Будь я в настроении, придумала бы что-нибудь смешное о наших похожих прическах. Но мне не до шуток. К левой руке мужчины подведена капельница, на металлической стойке рядом с кроватью закреплен мешок с прозрачной жидкостью. Чуть подальше попискивает аппарат, мигая черно-зеленым экраном.
Делаю глубокий вдох, захожу в комнату, закрываю дверь. Подхожу к постели и сажусь на пластмассовый больничный стул.
– Майк?
Нет ответа.
– Майк! – громче зову я.
Он не реагирует. В комнате ужасно душно, футболка прилипла к спине.
Не знаю, сколько у меня времени. Тянусь к его руке и замираю в нерешительности. Его запястье обведено больничной лентой поверх светлой растительности. В конце концов сжимаю его ладонь в своей.
– Майк!
Веки затрепетали. Он задышал по-другому.
Я сжимаю ладонь сильнее и зову еще громче.
Он открывает глаза. Моргает, что-то бормочет, цепляет растопыренными пальцами воздух.
Беру с прикроватного столика бумажный стаканчик с водой, подношу ко рту, направляя соломинку к его губам. Он делает глоток, я убираю стакан, и только сейчас он поднимает голову и оглядывает мое лицо, присматриваясь.
Какое-то время он молчит, пытаясь разглядеть, кто перед ним. Я жду, когда он меня узнает.
– Это ты? – голос хриплый, слабый.
Он долго смотрит мне в глаза.
В моей памяти – ночной бар, звон льда в бокалах.
– Да, – отвечаю.
Тишина. Мы смотрим друг на друга, припоминая разные фрагменты одного вечера.
– Ты никому не сказала, – говорит он.
Молчание затягивается. У меня в душе невысказанная буря.
– Пока нет.
Он хочет приподняться на локтях, изо рта вырывается несвежее дыхание. Попытка сесть кажется невыполнимой, Майк падает на подушку.
– Тем рейсом летела Лори Холм – моя сестра, – у меня в голосе сталь.
Он меняется в лице. Отводит взгляд.
– Выкладывай все.
– Я уже дал показания.
– Эту чушь я видела. Мне нужна правда.
Он смотрит на дверь, как будто ожидая спасения, но она закрыта: мы одни.
– Мы оба знаем, ты не должен был лететь. Оправдания или извинения меня не интересуют. Я жду фактов. Где вы разбились?
– Над каким-то… островом…
– Каким?
Он качает головой.
– Мы потеряли курс. Там… полно островов.
Я часто брала интервью и сразу вижу, когда люди изворачиваются. В таких случаях я задаю серию легких, ничего не значащих вопросов, чтобы человек, отвечая без перерыва, ослабил бдительность. Однако сейчас времени нет.
– Что было после крушения?
– Мне удалось выжить, – помолчав, отвечает он хрипло.
– Радость-то какая, – не удерживаюсь от ехидной реплики. – А остальные что?
Он моргает.
– Выжил только я. Тебе должны выслать мои показания.
– Я хотела услышать твой ответ лично, а не из расшифровки. – Задаю вопрос по-другому, предельно односложно: – Моя сестра жива?
Этот вопрос я лелеяла с тех самых пор, как исчез злополучный самолет. Тело ведь не нашли, значит, оставалась хрупкая надежда. Правильное ли это слово – «надежда»? С одной стороны, вселяет веру в лучшее, а с другой – в шаге от отчаяния. Надежда – единственное, что держит на плаву, когда рассыпаются в прах сколько-нибудь достоверные данные. Она зыбка, словно ветер, и все же я чувствую, она здесь, вокруг меня, и надеюсь, надеюсь, надеюсь…
На лице Майка растерянность, он как будто удивлен, что я вообще об этом спросила. Только чему удивляться? Я два года прожила в мире теней – имею право предполагать, если он жив, может, спаслась и Лори?
Пилот медленно качает головой.
– Она умерла, – снова удар под дых, тупой и беспощадный…
С какой стати? Я не обязана принимать его слова на веру.
И все же в глубине души, где-то в ее закоулках, я знаю – это правда.
– Где ее тело? – отстраненно спрашиваю я.
– Прости…
Ну уж нет, извинение за ответ не принимаю. Я наклоняюсь вперед, прямо к его лицу:
– Где. Ее. Тело. Где оно? Говори сейчас же! Ты знаешь, где оно. Все еще в самолете? Ты оставил ее там? Только не там…
– Нет… – еле шепчет он.
– «Нет» – не оставил?
Лицо пилота искажает глубокая боль. Он тянется к пульту подачи обезболивающего. Не достает. Я могла бы ему помочь, но воздерживаюсь.
– Что ты сделал с телом моей сестры? С телами остальных?
Я жду. Ногти впиваются в ладони. Меня разрывает от ярости, хочу выплеснуть все на него, но он так слаб и неподвижен, не воспринимает ничего, и мой гнев отражают стены палаты.
– Я не хотел… правда…
Я жду.
Жду еще.
– Чего не хотел?
Тишина.
– Майк? – я наклоняюсь ближе, почти задевая кончик его носа. – Не хотел чего?
Его глаза недвижны. Он забылся.
