№2 на всякий случай, если мой отец ещё не знал, Вы торжественно раскрыли ему мой псевдоним, как это делали в СССР, чтобы обнаружить за ним еврейскую фамилию.
№3 Объявили, что книги мои не нравятся не только Вам, но и многим другим, счастливо одарённым таким же изощрённым, как у Вас, вкусом.
№4 В заключении окрестили меня "непорядочным", ссылаясь на какие-то трюки с ясным солнышком русской литературы, А. С. Пушкиным.
Эти четыре шпильки не удивили бы меня, поскольку они необходимы в причёске любого советского журналиста. Но они начинают колоть глаза, когда сей журналист во всеуслышание принимает христианство и вместе с ним – моральный кодекс строителя христианизма, которому он божится следовать.
Вы небось уже набили руку в осенении себя крестным знамением и, глядишь, уже сделали реставрацию крайней плоти, пересадив кожу из заднего места, а вот христианскими заповедями о возлюблении врага своего и о подставлении второй дряблой щёчки так и не прониклись.
Что же касается Вашего давнего пионерского обещания, написать рецензию про мою книжку, а потом похеренного по наущению попика, то да, грешен – терпеть не могу людей, которые не держат своего слова. Даже если такие люди и не воображают себя всенародными писателями.
Так что впредь, всякий раз, когда будете молиться Богу, знайте, что Вы обречены поминать его всуе.
Ну, а раз, судя по всему, у Вас не найдётся денег для покупки “Бесстыжих пословиц и поговорок" даже в одном экземпляре, то так и быть, процитирую Вам одну бесплатно: "Не прославишься мудями, коли хуй невелик".
С пожеланиями всевозможных благ,
Михаил Армалинский
Тут этот христосик решил снова пожаловаться на меня моему папе. Он скопировал моё вышеобозначенное письмо и послал его вместе с рукописной писулькой. Поповский пишет глупо, но зато разборчиво.
У папы моего было хорошее чувство юмора, и он посмеялся, читая моё письмо, и полностью разочаровался в Поповском, прочтя его кляузы.
А я продолжил свои смешки и ухмылки в адрес автора двух десятков книг:
10 февраля 1993
Многоуважаемый и досточтимый господин Поповский!
Я должен принести Вам свои глубочайшие извинения в связи с прискорбным недоразумением, возникшим между нами!!!
Прежде, чем писать Вам свои предыдущие послания, я осуществил долгие и кропотливые библиографические изыскания о Ваших книгах, в результате чего получил подробные сведения о том, что Вы автор девятнадцати книг. Из-за этой неверной информации я позволил себе писать в тоне, который вызвал у Вас столько справедливого негодования, изобилие которого обратилось не только на меня, но и на моего отца.
И вот в Вашем последнем, разъясняющем и ставящем все точки над i письме Вы метко указываете, и я бы даже сказал, напоминаете всем нам, что Вы автор не девятнадцати книг, как я по своему легкомыслию воображал, а целых двадцати!!! Ну, посудите сами – да, разве я посмел бы промолвить хоть одно словечко из моих злосчастных писем, знай я об этом сногсшибательном меня факте, ставящим Вас на пьедестал, недостижимый для простых смертных, коим я имею несчастье прозябать?
Я также хочу с чудовищным унынием довести до Вашего сведения, что мой отец, прочтя копию моего письма Вам, которую Вы ему со столь свойственной Вам любезностью выслали, отказался от меня заодно с матерью как от сына и лишил меня многомиллиардного наследства. У меня есть все основания предполагать, что все деньги и семейные драгоценности он перезавещал Вам. Теперь я оказался бедным (как синагогальная мышь) и несчастным сиротой и посему взываю к Вам о снисхождении и христианском участии: я молю Вас на разбитых в кровь коленях, сидя у своего разбитого корыта – усыновите меня, чтобы я смог, наконец, постигнуть тайны человеколюбия, строгим хранителем коих Вы являетесь, а также чтобы под Вашим благотворным влиянием я бы тоже сподобился написания целых двадцати книг, магическое число которых послужило бы мне индульгенцией от всех смертных грехов, столь чуждых Вам, Великому мудрецу о семидесяти лет!
С предельно низким поклоном и надеждой на Ваше снисходительное участие,
Михаил Армалинский, (бывший Пельцман, смиренно мечтающий стать Поповским)
