– Все в порядке. Идея с записью в журнал принята. Только подпишите заново присяжный лист и можете завтра приступать к службе. Уже есть для вас задание.
– Какой лист? – замер Алексей Николаевич. – Я его один раз уже подписывал.
– Ну, еще раз подмахнете.
– А для чего?
– Требование министра. Вы же были отставлены от государственной службы. Нужно заново. Это пустая формальность.
Лыков долго молчал, потом спросил:
– Он что, совсем дурак? Суд отменил приговор в отношении меня. Значит, отменены и все его последствия. Я не юрист и то понимаю. А он? Нарочно хочет меня унизить?
– Алексей Николаевич, я вас очень прошу не придавать этой мелочи чрезмерного значения. Пусть он выказал себя не в лучшем виде. Но служба важнее!
– Степан Петрович, какая же это мелочь? Честь и у меня, и у вас одна. Разве можно ею поступаться? Присягу я давал. Вины за мной никакой нет. Зачем же профанация? Нет, не буду.
Белецкий встал и пожал плечами:
– Я сделал все, что мог. Министр настаивает.
– Тогда я пошел, – побледнев от злости, ответил сыщик.
– Куда?
– К Дурново. Петр Николаевич всегда меня понимал, поймет и теперь.
Директор хмыкнул скептически:
– Он теперь рядовой член Государственного совета. Их там после реформы почти двести человек. Что может ваш Дурново?
– А вот увидите.
И Лыков удалился. Некоторое время он еще провел в кабинете, пересказывая Азвестопуло беседу с директором. Тот был возмущен:
– Вот и служи им после этого.
– Да я не им служу.
– Ага! – взвился коллежский асессор. – России! Вот высшая честь и высшая радость. А Россия почему-то в упор не видит ваших трудов.
– Ты бы поаккуратнее, – предостерег помощника шеф. – И вообще, не ставь на одну доску родную страну и неродное начальство. Которое чем дальше, тем заметнее мельчает. Ну, оставайся, а я пойду.
Прямо в кабинете статский советник переоделся в партикулярный сюртук:
– Ух, как я отвык от мундира. В арестантском бушлате много удобнее. Ну, я на двадцать семь – двадцать восемь[153].
Петр Николаевич, уступив шесть лет назад должность Столыпину, остался не у дел. Умный, энергичный и еще не очень старый, он мог и хотел служить. Но ему не давали. Засев в Государственном совете, Дурново присоединился к правым. Однако тамошняя говорильня была действительному тайному советнику не по душе.
Месяц назад, в апреле, он получил Владимира первой степени по случаю пятидесятилетия службы в офицерских чинах. При именном рескрипте! В свете заговорили о его возвращении во власть. И Лыков отправился на Моховую с надеждой именно на это.
Сначала сыщик, конечно, телефонировал бывшему начальнику. Петр Николаевич обрадовался и сказал:
– Приходите прямо сейчас. Я очень рад за вас, заодно и отметим пересмотр приговора.
– Лечу!
Подойдя к дому, Лыков заметил нескольких агентов, слоняющихся вокруг. После ухода с должности Дурново опасался покушения на свою жизнь. И не напрасно. Полоумная девица Леонтьева, дочь якутского вице-губернатора, застрелила в Швейцарии француза-рантье Шарля Мюллера, приняв его за экс-министра. Поэтому даже сейчас отставника караулили шесть чинов охранной команды Департамента полиции, и в подъезде дежурил городовой. Агенты знали сыщика в лицо. Один из них прошел с ним в парадное и велел городовому пропустить статского советника.
В большой, но неуютной квартире гость рассказал хозяину о своих злоключениях. Как Макаров сначала сдал его судейским, даже не поборовшись, а сейчас желает унизить. Дурново выслушал и спросил:
– Чего вы от меня хотите?
– Чтобы этот кретин взял меня на службу.
– Так подпишите бумагу, и дело с концом.
– Не желаю. Присягу по два раза не дают.
– Гордыня вас заела, Алексей Николаевич, вот что я вам скажу.
– Служить бы рад – прислуживаться тошно, – процитировал Грибоедова сыщик. – Ничего с тех пор не изменилось, увы.
Собеседники выпили еще по рюмке настойки, и Алексей Николаевич спросил:
– Что, если передать государю?
– А смысл?
– Ну…
Дурново сказал, глядя в сторону:
– Я теперь вижу его раз в год, издалека. Стал не нужен. У нашего самодержца как? Вышел из ближнего круга – и тебя больше не существует. Бросается людьми, как будто у него их без счета. Когда война сделает свое черное дело, возле Николая Александровича не останется ни одного сильного человека. Сильного и при этом верного. А он начнет жаловаться: куда все подевались, изменники? Тьфу!
– Значит, ничего нельзя сделать? – закручинился сыщик.
– Я попробую напугать нотариуса. Но успеха не гарантирую. Он что, действительно сказал, что повидал побольше вашего?
– Да, и глазом не моргнул.
– Кабинетный слизняк, – ругнулся Дурново. – Всю жизнь просидел на жопе, а туда же. Ну, еще по лампадке?
На другой день ровно к началу приемных часов Петр Николаевич явился на Фонтанку, 16. Разумеется, министр принял его первым.
Дурново сразу заговорил по существу:
– Статский советник Лыков рассказал мне, что не может нормальным образом вернуться на службу.
– Правильнее сказать – не хочет, – ответил Макаров.
– Но подписывать заново присяжный лист – это уж чересчур. Не находите?
