– Нет? Ай-ай-ай… Буква и дух русских законов утверждают: в случае сомнений надо выбирать то объяснение, которое в пользу защиты. Вспомните хотя бы ситуацию с голосованием судей. Если они, эти голоса, разделились поровну и даже голос председателя не дает перевеса ни одной из сторон, то устав прямо обязывает принять мнение, которое снисходительнее к участи подсудимого.
– А ведь верно, – будто бы про себя сказал один из коронных судей, действительный статский советник Деларов.
– Идем дальше, – подхватил адвокат. – Что же мы имеем против обвиняемого? Самый мизер. Пять с половиной свидетелей один бессовестнее другого, и мнение врача, которое не разделяют даже его коллеги.
– Но ведь даже министр подтвердил, что ваш клиент постоянно избивал арестованных! – уже совсем неприлично выкрикнул товарищ прокурора.
– Министр витает высоко и поэтому может добросовестно ошибаться.
– Протестую!
– Против чего? – опять развернулся к оппоненту защитник. – Вы считаете, что министр, как Господь Бог, ошибаться не может? Оттого только, что он министр?
В зале раздались смех и аплодисменты.
– Вот таковы доводы обвинения. Какие свидетели, такие и доводы. А что у защиты? Вы видели наших свидетелей. Порядочные люди, стоящие на охранении закона. У Александрова два ордена и одно ранение. У Азвестопуло один орден и два ранения. И взгляните на лица этих…
Все невольно покосились на скамью свидетелей. Сокамерники Вовки и правда выглядели как шайка уголовных. И они – опора обвинения.
– Мой подзащитный сказал, что является жертвой оговора со стороны преступников. Это действительно часто случается. Всякий сыщик, да и всякий полицейский вообще хорошо это знают. Преступники, чтобы затянуть дело и облегчить свою участь, врут безбожно. Старо как день – для всех, кроме обвинителя, который почему-то принимает такую ложь на веру. Итак!
Сандрыгайло сделал многозначительную паузу и закончил свою речь следующим образом:
– Подследственный Мохов в самом деле скончался у себя в камере от побоев. Это факт. А вот кто нанес ему эти жуткие увечья? Статский советник Лыков? Да еще и с обдуманным заранее намерением, как это ничтоже сумняшеся заявляет обвинитель? Нет, говорю я вам. Это не доказано в настоящем судебном следствии. Господа судьи, господин председатель. Вам скоро предстоит решить судьбу достойного человека, храбреца, много раз смотревшего смерти в глаза. Человека, который тридцать три года с постоянным риском для жизни ограждал ваш покой. Взвесьте еще раз на весах вашей совести, вашего жизненного опыта: доказательны ли те улики, что вам предъявили, чтобы отправить его на десять лет в каторжные работы? У меня все.
Август Мефодьевич сошел с конторки и отправился на свое место. Лыков смотрел ему в спину и думал: защитник сделал то, что было в его силах. Но убедил ли он судей? Ох, недолго осталось гадать…
Между тем процесс приближался к завершению. Председатель спросил у Лыкова, может ли он представить еще что-то в свое оправдание. Тот ответил – нет. А последнее слово? Тоже нет.
Тогда суд приступил к постановке вопросов, подлежащих разрешению. Для этого Крашенинников выступил с речью, которая у судейских называлась «руководящее разъяснение председателя суда». Сенатор сжато изложил существенные обстоятельства дела и силу доказательств в пользу и против подсудимого. Из разъяснения нельзя было понять личную точку зрения оратора. Потом он определил главный и частные вопросы, на которые судьи должны будут ответить в совещательной комнате. Главным, понятно, был вопрос, виновен или нет подсудимый. Частные сводились к обстоятельствам, которые уменьшают или увеличивают степень вины. Одновременно ставился вопрос о наказании и других законных последствиях преступления.
Прямо на глазах у всех судьи сформулировали вопросы и зачитали их вслух. Ни обвинитель, ни защитник не высказали дополнений или возражений. Члены суда по очереди подписали вопросный лист и удалились совещаться. В заседании был объявлен очередной перерыв.
Алексей Николаевич сидел напряженный и смотрел – на жену, на сына, на друзей. Что ему сейчас предстоит услышать? Речь Августа Мефодьевича внушила сыщику надежду. Ему казалось, что обвинение против него слабое, а доводы защиты убедительны. Но ведь так кажется всем подсудимым. Они надеются до последнего, а потом вдруг крах надежд и страшный приговор…
