Я, может быть, и еще бы узнал что-нибудь, но в это время входил Бакланов. Я поспешил к нему навстречу.
– Я все ищу! – сказал я.
– Да вот она, – отвечал он мне.
Мы подошли.
Софи кинула на Бакланова рассеянный взгляд, но увидев меня решительно просияла радостью.
– Ах, monsieur Писемский! Как это мило с вашей стороны. Merci, merci, – говорила она и даже отодвинулась, чтоб я сел рядом с ней.
Я сел.
Мне было немножко досадно на нее, но, главное, меня возмущал Бакланов: неужели он ничего не видал, что кругом его происходит, или, может быть, находит в этом удовольствие?
– Скажите, пожалуйста, вы едете теперь к семейству вашему? – спросил я его.
– Нет, семейство мое в К… – отвечал он, как-то еще ниже склоняя свою потупленную голову.
Он по-прежнему был заметно грустен.
– У вас ведь есть дети? – продолжал я его пытать.
– Есть, – отвечал небрежно Бакланов.
– Как вам, я думаю, грустно о них; вы более полугода не видали их.
Бакланов мне на это ничего не сказал, а заговорил о чем-то с проходившем мимо кондуктором.
Софи только мимолетом прислушивался к словам моим и продолжала грустно любезничать с гусаром. Она в этом случае, кажется, нисколько не стесняясь Баклановым.
– Вы до самой вашей деревни поедете с Александром Николаичем вместе? – спросил я ее.
– Нет, мы только по железной дороге… до Москвы.
– Но ваши имения в одной ведь губернии?
– Да, но потом мы с ним поедем в разное, вероятно, время!..
– Нет, неправда, вместе поедут, – сказал, подмигнув мне, Петцолов.
– Как вы смеете так говорить! – сказала ему Софи, больше шутя.
Об этом предмете они, видно, совершенно свободно разговаривали.
Мне ужасно хотелось сказать какую-нибудь дерзость Софи.
– Вы ужасная притворщица! – начал я прямо.
– Не может быть, нет! – воскликнула она.
– У вас все только для наружности, и даже я знаю, что такое в вас искреннее.
– Ну, что же во мне есть искреннего… что искреннего? Скажите! – пристала она ко мне.
– Сколько могу отгадывать, так любовь к разнообразию.
– В чем к разнообразию?
– Во всем.
– Совершенно верно, совершенно! – подхватила Софи, делая вид, что не понимает, к чему я это сказал.
– Это так, да, – подтвердил и Петцолов.
В это время ударил звонок, все встали.
Софи стояла, поправляя платье сзади. Хороша и величественна в эти минуты она была божественно!
Бакланов простился со мною нежно, и почему-то у нас обоих навернулись при этом слезы на глазах.
Софи, прощаясь с Петцоловым, явно с ним шепталась.
Я еще раз видел ее лицо, когда она, сев в вагоне, приложила его к окну и еще раз кивнула головкой мне и Петцолову.
Мы пошли с ним вместе из вокзала.
– Скажите, что за отношения у madame Леневой с Баклановым? – спросил я невиннейшим голосом.
– Она живет с ним, – отвечал он мне.
– И вы, кажется, не совсем к ней равнодушны.
– Нет, что же! Разумеется, немножко! – отвечал он, не думая нисколько, видно, скрываться в этом случае.
– Ну, смотрите, Бакланов вас убьет: он бешеный, вспыльчивый!
– О, нет, у них это совсем на других основаниях.
– На других?
– Она может делать, что хочет; он тоже… по этим, знаете, новым правилам.
– По новым?
– Да, в наше время убедились наконец, что глупость же хранит верность, ревновать друг друга.
– Разумеется! – подтвердил я.
В это время мы вышли на подъезд. Он сел на превосходную пару, на которой я раз видел Софи, и понесся по Невскому, зацепляя извозчиков и пешеходов.
«И это тоже прогрессист! Несчастная, несчастная моя родина!» – подумал я.
Не об общественном, разумеется, служении говорим мы здесь. Благословенна будь та минута, когда в обществе появилась стремление к нему! Но гневом и ужасом исполняется наше сердце, когда мы подумаем, в чем положили это служение: в проведении не то что уж отвлеченных мыслей, а скорей каких-то предвкушений мыслей. И кто наконец эта соль земли, эти избранные, пришедшие к общественной трапезе!.. Остроумные пустозвоны, считающие в ловкой захлестке речи всю суть дела!.. Торгаши, умеющие бесконечно пускать в ход небольшой запасец своей душевной горечи!.. Всевозможных родов возмужалые и юные свищи, всегда готовые чем вам угодно наполнить свою пустоту!..
Перехожу снова к объективному способу.
Незаконные мои любовники, приехав в провинцию, в свой родной город, и остановясь в грязных номерах лучшей гостиницы, – Софи в одном номере, а Бакланов в другом, – осмелились дать о себе знать одному только старинному другу Бакланова – Венявину. Тот точас же сначала прибежал один, потом побежал за супругой.
Женат он был на доброй Маше, дочери священника. Первый раз он увидел ее у Леневых, приехав к ним визит делать, и сейчас же влюбился в нее. Маша тоже в него влюбилась. Они сочетались и до сих пор столько же раз и с такою же нежностью каждодневно целовались, как и в первый день своего брака. Детей у них было человек десять.
Оба толстенькие, оба коротенькие, расфрантясь сколько возможно, они прибежали к нашим петербургским гостям, сильно взволнованные как приятным этим свиданием, так и вообще разными совершившимися в это время в городе и около происшествиями.
