Целый день после этого он ходил по Парижу, чтобы как-нибудь забыться; на другой день тоже. Главным образом его мучила мысль, что ему с собой делать (он собственно и за границу поскакал за Софи, потому что не знал, что с собой делать в деревне). Все женщины, жизнь которых была не безукоризненна и которыми он так еще недавно восхищался, стали ему казаться омерзительны, но зато, о Боже мой, в каком светозарном ореоле представилась ему его чистая и непорочная жена! Без мучительной тоски и тайного стыда он не в состоянии был видеть маленьких детей, вооброжая, что и он тоже отец!.. С чувством искренней зависти он смотрел на каждого солидного господина, идущего под руку с солидною дамой, припоминая, что он некогда гулял так с Евпраксией, при чем обыкновенно всегда ужасно скучал, но теперь это казалось ему величайшим блаженством!.. Десять лет жизни он готов был отдать, чтобы только возвратиться к семейству, но в то же время не смел и подумать об этом!..
Наконец скука и одиночество пересилили его; он решился, чтобы там ни было, написать Евпраксии совершенно откровенное письмо и звать ее к себе в Париж. Если она приедет к нему, значит, еще любит его, а потому все ему простит, а если напишет письмо только, то там видно будет, какое именно.
«Бесценный друг! – писал он. – Ты в Петербурге теперь. Приезжай, Бога ради, в Париж и спаси меня от самого себя. Как велико было мое преступление против тебя, так велико и раскаяние. Я бы сам к тебе летел, да не смею этого сделать, и притом тяжело болен!»
Даже за прощеньем он не хотел сам итти, а желал, чтоб ему принесли его: баловень и счастливец был судьбы.
Обращение к более серьезным занятиям.
В полицейском отделении Palais de Justice происходил суд над пятьюдесятью человеками, которые хотели произвести демонстрацию при представлении пьесы адъютанта наполеоновского.
Бакланов, значительно успокоившийся после отправки письма к жене, тут же сидел около стенографов.
Он в первый еще раз был в открытом суде и видел политических преступников.
Судьи и адвокаты в мантиях и шапочках тоже сильно его занимали.
Императорский прокурор, с испитым лицом, показался ему противен.
Два главных агитатора: бывший аптекарь, почти уже старик, с большою седою бородой, и другой – молодой человек, черноволосый, сидели отдельно. Их выразительные и характерные физиономии чрезвычайно понравились Бакланову.
Прочие преступники помещались все на амфитеатре против судей; почти около каждого из них сидел солдат.
Бакланов все высматривал присяжных.
– Скажите, где же присяжные? – обратился он к одному молодому адвокату.
– О, здесь нет присяжных! – отвечал тот с некоторым удивлением: – это суд полицейский.
– Но преступление ведь, кажется, очень важное.
– Нет, что ж: нарушение правил благочиния, уличный скандал.
– Однако я сам читал их прокламацию и воззвания не к уличному скандалу.
– Да, – отвечал с улыбкою адвокат: – но император не желает придавать этому никакого особенного значения.
– Однако, может быть, этих людей сошлют на галеры? – прибавил Бакланов.
– Вероятно, – подтвердил адвокат.
Бакланов исполнялся удивления и негодования и, придя домой, сейчас же начал писать статью: «Об открытом суде вообще, и каков он во Франции». Весь запас старых университетских сведений, все, что прочтено потом в журналах, все это было воскрешено в памяти, статейка вышла весьма, весьма приличная.
– Вот это жизнь! – говорил он, проработав с утра до самого обеда.
Трудом своим ему ужасно хотелось с кем-нибудь поделиться.
Раз, идя по бульвару, он увидел Галкина, шедшего с каким-то господином.
Юноша сей, заметив его, сейчас же хотел было дать тягу в сторону, но Бакланов сам подошел к нему.
– Здравствуйте-с! – сказал он ему довольно приветливо.
– Ах, да, здравствуйте! – отвечал робко и с удовольствием Галкин.
Шедший с ним господин тоже поклонился Бакланову. Тот всмотрелся в него.
– А, monsieur Басардин! Здравствуйте.
– Скажите, пожалуйста, – начал тот: – вы с сестрою моей сюда приехали?
– Нет, – отвечал Бакланов смело, но в сущности весьма сконфуженный. – Мы были с ней в Бадене, а потом она поехала куда-то в Швейцарию, а я в другое место.
– Досадно! – проговорил Виктор, крутя усы.
С молодым Галкиным он не только не был враг, а, напротив, в дружбе с ним находился, и Галкин, по преимуществу, уважал Басардина за то, что он продергивал в печати его отца.
Когда потом узналось, что Басардину платят из откупа за то, чтоб он молчал, то молодой человек и это в нем уважил, говоря, что с этаких скотов следует брать всякому.
– Я либеральному человеку, – пояснил он: – все прощаю, что б он ни сделал.
Теперь они жили даже вместе и постоянно ходили под руку.
– А что, господа, не свободны ли вы как-нибудь вечерком? – заговорил вдруг Бакланов несколько заискивающим голосом.
– А вам что? – спросил Галкин.
– Да мне бы хотелось прочесть вам мою статейку, которую я написал по случаю разных парижских распорядков. Вот и вам, господин Басардин.
– Я очень рад, я свободен! – произнес с восторгом Галкин.
