– Ну что? – спросил Александр с захватывающимся дыханием.
Выражение лица Петруши было мрачно.
– Говорил-с! Дуры ведь!
– Что ж она говорит?
– Да своей матки и вашей маменьки опасаются…
– Да как же они узнают?
– Толковал ей-с… понимает разве что-нибудь!
– Ты деньги ей обещай.
– Что деньги-то? И толку, чай, в них еще не знает!
– Ну, хорошо же, – произнес Бакланов, ложась в волнении на диван.
– Не переговорите ли вы лучше сами-с! – произнес Петруша после короткого молчания.
– Да где ж я ее, к чорту, увижу!
– Целый день она торчит на пруду одна, уток стережет.
– Хорошо, там увидим. Ступай… НА тебе, – сказал Бакланов, давая своему поверенному рубль серебром.
Тот с удовольствием его принял и ушел.
По его уходе в комнату влетел было отставший на охоте Пегас и хотел приласкаться к барину.
– Я тебя, чорт этакий! – закричал тот и потянулся за хлыстом, чтоб отдубасить им собаку.
Та убежала.
Александр был в очень раздраженном состоянии.
На другой день он целое утро ходил около гумна и видел, что Маша, действительно, сидит там одна на пруде, но подойти к ней он не решался и, сев на прилавок у избы, любовался на ее еще не совсем свормировавшийся стан, на загорелую шею, на тонкое колено, обогнутое выбойчатым сарафаном.
Маша в то время сидела и шила. Наконец она встала и сама прошла мимо Бакланова.
– Ты куда? Домой? – спросил он ее.
– Да-са-тка-с! – отвечала она, потупляясь и вся раскрасневшись.
Перед вечером Петруша спросил Бакланова:
– Что, вы видели ее-с?
– Видел! Но мне решительно невозможно с ней говорить… Все замечают: я хуже этим ее обесславлю, если стану ухаживать за ней.
– Это точно что-с, – сообразил Петруша.
– Переговори, Бога ради, ты! Обещай, что всю семью их я отпущу на волю!
– Понапугать ее хорошенько надобно, вот, что-с, – произнес гайдук, и в самом деле, должно быть, сказал что-нибудь решительное Маше, потому что на другой же вечер, с перекошенным от удовольствия лицом, он объявил барину:
– Подьте под мельницу, в лесок, дожидается она там вас.
Бакланов побежал бегом. Он еще издали увидел Машу, прижавшуюся к одному довольно ветвистому дереву.
Он ее прямо взял за обе руки.
– Вот и прекрасно! – бормотал он задыхающимся голосом.
Маша только и говорила:
– Ой, ой, нет! Ой, чтой-то, ой!
В следующие затем свидания Бакланов старался дать ей некоторую свободу и простор перед собой.
– Любила ли ты кого-нибудь кроме меня, Маша? – спрашивал он.
– Нету-ка… Ничего я еще того не знаю, – отвечала она.
– А меня любишь?
– Вас, известно, жалею.
«Что за дурацкое слово: жалею», – подумал Александр.
– Ну, скажи, – продолжал он: – любишь ли ты песни петь?
– Нет, я не горазда, – отвечала Маша.
– А в поле любишь ходить гулять, рвать цветы?
Маша с удивлением посмотрела на него.
– Да коли это? Неколи. Что есть в праздник, и то же все за скотинкой ходишь, – сказала она.
«Вот вам и славянки наши во всей их чистоте», – подумал Александр.
– Ну, ступай домой! – проговорил он вслух.
Сцена эта происходила в сушиле, при довольно слабом и несколько даже поэтическом освещении одной свечки, покрытой абажуром.
Маша покорно встала и ушла.
Бакланову немножко сделалось совестно.
Августовская и сентябрьская охота за дупелями и бекасами была из рук вон плоха, а там пошли дожди, грязь, слякоть. Александр начал сильно скучать.
– Так жить нельзя! – говорил он: – один день наешься, выспишься, другой – тоже; три месяца я живу здесь, и хоть бы подобие какое-нибудь мысли человеческой слышал кругом себя.
Аполлинарию Матвеевну он так напугал, что та рта разинуть при нем не смела.
– Что это такое, что вы говорите? – почти кричал он на нее.
– Ну, батюшка, я не буду! – отвечала она покорно и потом с прислугой своею рассуждала.
– И взгляд-то, девоньки, у него, точно у покойника-барина: словно съесть тебя хочет!
Раз, перед обедом, подъехал к крыльцу чей-то тарантас. Александр чуть не вскрикнул от радости и вышел на крыльцо встретить гостя.
Приехавший был им несколько родственник и довольно близкий сосед по деревне: Иона Мокеич Дедовхин. По его тридцатилетней штатской службе, покойный Бакланов по крайней мере раз пятнадцать парил его у себя в уголовной палате и, по своей мистической терминологии, называл его: Иона Циник. Александр, по преимуществу, обрадовался этому гостю, потому что Иона Мокеич, сведя уже, по его выражению, все итоги жизни и быв в земной юдоли не при чем, т. е. будучи окончательно выгнан из службы, отличался какою-то особенною, довольно занимательною откровенностью и все обыкновенно рассказывал про самого себя.
– Ту-ту-ту, чортова куколка! – говорил он, хохоча и весело вылезая из тарантаса.
Александра он обнял и троекратно поцеловал.
– Ай, греховодник! Как это так давно не бывал! – воскликнула Ионе Мокеичу Аполлинария Матвеевна, когда он подходил к ней к руке.
– Не больше твоих грехов, кумушка, не больше!.. – отвечал он ей, грозя пальцем.
– Ну, уж я думаю!.. – произнесла нараспев Аполлинария Матвеевна.
Александр велел подавать обедать и радушно угощал Иону Мокеича кушаньями и наливками. Тот ел, пил, хохотал, хохотал и пил.
