— Маргот, поверь, если доктор Шмельц поручил мне защищать его сына Амадея, я, разумеется, позабочусь и о Манфреде. Но мне нужны полномочия. От твоего мужа или от тебя.
— Но я ничего не понимаю, — в отчаянии воскликнула Маргот. — Что натворил Манфред?
— Пока трудно сказать. Факт, что вместе с Амадеем Шмельцем он очутился в неприятной ситуации. Они при–частны к драке, имевшей трагические последствия… Нужно их выручать!
— Но, Господи, что же делать?
— Ничего, Маргот. Я все сделаю сам. Но мне нужны все полномочия.
И Маргот подписала заполненный бланк, не подозревая, какие проблемы создает этим своему мужу.
* * *
В понедельник, в половине одиннадцатого утра инспектор Кребс появился в кабинете Циммермана.
— Келлер уже сообщил мне, что произошло. Я тут же навестил Хелен Фоглер и попытался объяснить ей, насколько бы нам помогло, решись она наконец нарушить молчание о напавшем на нее человеке. Но она вновь отказалась. Правда, в ее поведении было что–то новое. Прямо чувствовалось, что она жутко чего–то боится. Но чего?
— Может быть, это чисто женская истерия? — размышлял Циммерман. — Или отзвуки пережитого нервного шока?
— Не думаю, — возразил Кребс. — Она боится чего–то совершенно конкретного.
— Не волнуйся, я добился, чтобы о ней позаботилась коллега Браш.
— То есть установил за ней контроль. Мне не сказав ни слова.
— Сделал я это только что, и думаю, что следить за Фоглер нужно хотя бы для того, чтобы обеспечить ее безопасность.
— Я и сам собирался попросить тебя об этом.
Решение комиссара Циммермана было абсолютно правильным. Но, как вскоре выяснилось, недостаточным. Он не подумал, что охрану нужно распространить не только на Хелен Фоглер, но и на ее дочь Сабину.
Позже в кулуарах полицай–президиума задавали вопрос, не забыл ли Циммерман об охране дочери Хелен намеренно, не было ли это одним из его испытанных трюков. От таких стреляных волков, как Циммерман и Келлер, всякого можно было ожидать.
* * *
Карл Гольднер рассказывал впоследствии:
— Знаете, пословица о Божьей мельнице, что мелет медленно, но неумолимо, не выходила у меня из головы.
Правда, когда я вырос, то решил, что и Бог, и его мельница остались в прошлом. Но не подумал о полиции.
Мой приятель фон Гота как будто чувствовал, когда рассказывал мне, что существует строгая система подготовки материалов по уголовному делу. В ней предусмотрено все, начиная от осмотра трупа и заканчивая его вскрытием, включая возможную эксгумацию и множество других подробностей.
И именно из–за этих инструкций я столько проторчал потом в тюремной камере. Есть там одна фраза, с помощью которой ловкий юрист может сделать многое: «Органы полиции и их сотрудники обязаны выполнять требования и указания прокуратуры». Обратите внимание, там стоит совершенно однозначно: обязаны!
В моем случае это выглядело так: генеральный прокурор доктор Гляйхер, какими бы мотивами он ни руководствовался, отнюдь не был восторженным поклонником Вардайнера. И неудивительно. Вардайнер последнее время вел себя слишком самоуверенно, слишком возомнил о себе. А Гляйхер вместе со своим энергичным молодым сотрудником прокурором Штайнером мигом спустил его с неба на землю. И хватило на это всего двадцать четыре часа.
Самое неприятное, что при падении Вардайнера больше всего досталось мне.
* * *
Из беседы комиссара Кребса с Хелен Фоглер: Хелен: Манфред в самом деле сын комиссара полиции? И его отец к тому же ваш друг? Я не знала…
Кребс: Фрау Фоглер, я всегда уважал ваше право говорить лишь то, что вы сами считаете нужным. Но теперь прошу вас ответить на несколько вопросов. Считайте это чисто личным разговором.
Хелен: Ну если речь идет о сыне вашего друга и вам так нужно, пожалуйста. Я говорить могу спокойно — в отношении Манфреда и Амадея мне нечего стыдиться. Ребят этих я знаю около года. Что–то их привлекало ко мне, и, думаю, я их хорошо понимала. Знала, что многие считали их «голубыми»… И, видимо, это правда. Ведь ни один, ни другой со мной никогда… Ну, вы понимаете…
Зато уйму времени они провели со мной в бесконечных дискуссиях… я, правда, только слушала, но получала от них подарки. Большей частью от Амадея, который мог себе это позволить. Временами я их куда–нибудь сопровождала — на премьеры фильмов, вручение «золотых дисков», презентации и тому подобное. Нас считали неразлучной троицей, а мы частенько смеялись над сплетнями о нашей интимной жизни, вроде того, что Манфред со мной… или я с Амадеем… К счастью, все это со временем переросло в настоящую дружбу, которая для меня так много значила.
* * *
Поверенный в делах доктор юриспруденции Шлоссер разыскал комиссара Циммермана в его кабинете и сердечно приветствовал удивленного друга детства:
— Я так рад, Мартин, наконец–то увидеть тебя. Хотя пришел я…,
— Ты здесь как адвокат? — недоверчиво и холодно спросил Циммерман. — Предупреждаю, в этом случае ты должен начать с прокурора, потом на очереди начальник полиции и только потом — рядовой сотрудник вроде меня. Эти принципы тебе следует знать и уважать. Особенно в отношении меня.
