– А как же, – ответил он, – как же мне его не помнить? Я помню всех заключенных, кого только не охранял. Ничего плохого они обо мне сказать не могут. Вашего я стерег в последнюю ночь и своими глазами видел, как его подвесили.
Такое у этих людей арго, Отец. Словечко «подвесили» не я придумал.
– Что, неужели в правосудие вкралась ошибка? – спросил этот надзиратель; его волосы казались мыльными, видно, он забыл прополоскать голову. – На мой взгляд, все шло, как надо. Этот ваш был большим мерзавцем. Если б была на то моя воля…
Меня не занимали его рассуждения о воле, и я прервал его:
– В камере вместе с ним кто-то был? Еще кто-нибудь ожидал там наказания? Это должен был быть пожилой человек.
Он подумал, что я хочу ему что-то внушить, как то, Вы знаете, любят делать газетчики. Но у меня подобных намерений не было, и он рассмеялся:
– Что вы, сударь. Никого там больше не было и быть не могло. Смертники всегда сидят в одиночках, и мне не приходилось слышать, чтобы это правило когда-нибудь нарушалось. Вашенский сидел один-одинешенек, клянусь вам. Правда, перед концом у него маленько помутилось в башке, и он разговаривал сам с собою, плакал или смеялся. Но чтобы там был кто-то еще? Неслыханное дело. По дороге на виселицу разбойничек ваш бормотал что-то себе под нос. С ними такое бывает.
Я поблагодарил его и собрался уходить.
– Собираете матерьяльчик о бывшем тюремном начальстве?
– Точно, – ответил я. – Нам такие их делишки известны, что только держись.
Когда я все рассказал своему селянину, он лишь пожал плечами:
– Значит, вы мне не верите.
– Я не говорил, что не верю. Да только документы и все остальное… Может, вы расскажете что-нибудь о себе? За что, по-вашему, вы были осуждены? Где сейчас живете? Чем занимаетесь? Хоть что-нибудь. Чтобы я знал, что вы меня не обманываете, и при случае мог легко вас найти.
– Лизаном меня прозвали, да только меня не надо искать. Меня нет, – сказал он. – Я появляюсь сам, когда дело есть.
Это были его последние слова, Отец. Больше из него не удалось выудить ничего. Он только глядел на меня, качал головой и не раскрывал рта. Потом ушел и никогда больше не появлялся.
Вот я и рассказал Вам все, как было, Отец, не вдаваясь в подробности. Подробностей оных тьма-тьмущая: незнакомец пересказал мне всю жизнь юного преступника. Но для нашего дела это не имеет никакого значения. Кроме того, документы и свидетельство бывшего надзирателя заставили меня мысленно взглянуть на эту историю по-новому, более критично, и, признаюсь Вам, я обнаружил в ней моменты, выглядящие нарочито, будто придуманные. Они просто
А все же есть там и кое-что, скажем так, невыдуманное. Это люди, живущие или жившие, места, имена их, равно и кое-какие мотивы их действий, которые на первый взгляд выглядят естественными, и сколько на них ни смотри, такими и остаются.
Да, но я отвлекся от своей просьбы, от главной цели, которой добиваюсь этим письмом. Хочу, чтобы вы написали мне, не откладывая в долгий ящик, но и не наспех. Хочу, чтобы Вы рассеяли мои тяготы и сомнения, искренне поведав, как все было
С сыновьей почтительностью,
Анус
Еще раз шлю наилучшие пожелания Маме и домашним. Не забывайте, что я вскоре собираюсь приехать!
декабря 6-го, 1925 г.
Титувенай
Дражайший сын наш! Мы были искренне рады получить твое письмо, но вместе с тем и немало удивлены. Удивляют нас не столько мистические вещи, к которым мы не приучены, сколько твое, если нам дозволено так выразиться, восхищение ими. Но об этом позже.
