Взгляните на картины полностью

Рафаэль. Чудесный улов. 1515–1516

Вступить в зал Музея Виктории и Альберта, где находятся картоны Рафаэля (примечательно, что по размерам этот зал почти совпадает с Сикстинской капеллой, где предполагалось развесить готовые шпалеры), – значит устремиться в высшие сферы бытия. Поначалу все может пойти сикось-накось. Не каждому хватит сил и спокойствия совершить необходимое усилие. Нам больше по душе образы, которые были бы ближе к современности, оставшейся снаружи; вот и сидим мы в состоянии почтительной скуки, переводя взгляд с одного огромного прямоугольника за стеклом на другой, и ждем, когда же что-то произойдет.

Происходит – когда взгляд на несколько минут останавливается на «Чудесном улове». Может, это и не величайший из всех картонов, но самый доступный из них, а в качестве дополнительной награды в нем есть именно те свойства света и цвета, откликаться на которые нас приучил недавний опыт знакомства с произведениями искусства. Этих рыб мог написать Тёрнер, отражения в воде – Сезанн. Взгляд пробуждается, способность восприятия набирает силу и полноту, и, не успев даже сообразить, где мы и что, мы погружаемся в сложную духовную жизнь Высокого Возрождения.

Мир этот столь же далек от нашего повседневного опыта, как язык и образность Мильтона – от бытовой английской речи. Каким бы ни был в реальности положенный в основу этой работы эпизод из Евангелия от Луки, все точно было иначе, и Рафаэль никогда не считал, что все было именно так. Но он работал над библейской темой, занимался декором одного из самых роскошных помещений во всем христианском мире, а значит, должен был облагородить каждую фигуру и каждое движение настолько, насколько это позволял сюжет. Что он подразумевал под словом «облагородить»? Я смотрю на «Чудесный улов» и вижу, что на нем изображены красивые и физически сильные представители человеческого племени. Они воплощают в себе золотой венец биологического успеха, из их состава исключены равно и неказистые, и слабые, исключено и неуемно-животное, и избыточно рафинированное. Им не свойственны ни колебания, ни тайные помыслы – они стоят на виду, полностью сосредоточившись на том, что делают. Подобное состояние достигнуто средствами стиля. Как слово Мильтона способно поднять почти любое событие до определенного уровня благородства, так и Рафаэль, с его умением находить простые, понятные и ладные эквиваленты всего, что видит, придает всей сцене возвышенное единство.

Не будь этого единства стиля, меня бы смутил тот факт, что две группы задуманы в совершенно разном ключе. Группа в лодке, расположенной справа, воплощает в себе искусство ради искусства. В первые двадцать лет XVI века сокращенная обнаженная фигура, а в особенности – сокращенное плечо, считались наиболее изысканной формой, на которой может остановиться взгляд, и, изображая двоих сыновей Зеведея, склонившихся над сетями, Рафаэль сознательно представляет нам доказательство того, в каком совершенстве он овладел искусством disegno, – а это ключевое для эпохи Возрождения слово, означающее рисунок, композицию и формальное совершенство их совокупности. Сам Зеведей, сидящий на корме, заставляет вспомнить античного бога рек, да и вся изумительная лодка с ее наполнением адресована знатокам – и они будут невольно ею восхищаться до тех пор, пока сохранится хоть какая-то память о классической традиции.

Рафаэль. Чудесный улов. Деталь с изображением сыновей Зеведея

Рафаэль. Деяния апостолов. Исцеление хромого. 1515

Группа в лодке, расположенной слева, напротив, адресована верующим. «Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный» [Лк. 5: 8]. Столь глубоко человеческий отклик на баснословную удачу поразил и взбодрил воображение Рафаэля, и в результате стиль его перестал доминировать над реальностью.