В квартире Василий обошел комнаты, кухню, ванную - все здесь было дорогое, близкое, теплое: кровать, на которой спал, стол, где делал уроки, учебники, будто вчера их сложил аккуратной стопкой, любимая чашка, из которой пил чай. Даже обмылки, когда пошел мыться в ванную, казались те самые, морковного цвета, "Красная Москва", такое мыло любил папа, а белое "Детское" - это мамино.
Василий размотал несвежие, испачканные в дороге бинты. Попытался отпарить и отодрать от раны насохшую корку с марлевой прокладкой, но стало очень больно.
- Мам, дай, пожалуйста, ножницы, - попросил он.
И когда мать просунула их в щель, осторожно обрезал бинты и слипшиеся от сукровицы волосы, оставил лишь заплату на ране. "Ничего, под фуражкой не видно будет". Бинт положил в карман брюк. "Выброшу где-нибудь, чтобы мать не терзалась, глядя на мою кровь".
Пока Ромашкин мылся, Надежда Степановна переоделась в знакомое Василию "праздничное" платье, в нем она ходила с отцом в гости. Сын помнил ее в этой одежде красивой, стройной, всегда счастливо улыбчивой. Мать даже не подозревала, какую боль причинила она Василию, надев это платье. Сразу бросилась в глаза разительная перемена - в мамином праздничном платье стояла другая женщина, поседевшая, в морщинах, с поблекшими от слез многострадальными глазами. У Василия засосало в груди и что-то стало подкрадываться через горло к глазам. Чтобы скрыть это, Ромашкин сказал:
- Шурик, теперь ты иди ныряй; мам, дай ему на смену мою рубашку и какие-нибудь брюки.
- Сейчас, сынок.
Шурка зашел в ванную. Когда мать подошла с одеждой, из-за двери мгновенно высунулась худая, с голубоватой кожей рука, взяла одежду - и тут же щелкнула внутри задвижка.
- Стесняется, - сказала мать.
- Мужчина! Через год в армию. Да куда ему, отощал, один скелет! Ты поддержи его, мама, он из хорошей семьи, к трудной жизни не приспособлен. Пропадет.
Василий сел к столу, на нем стоял чайный сервиз, который раньше вынимали из буфета только для гостей, салфетки с монограммой - тоже гостевые, мама еще в молодости купила их на толкучке. Знакомый эмалированный коричневый чайник стоял на подставке. Все было как в счастливые довоенные дни, даже стул папу ждал, казалось, отец вот-вот войдет в комнату и скажет свою обычную фразу: "Ну, сегодня бог послал нам кусочек сыра?"
Василий глядел на посуду и ждал, что же вкусненькое мама даст ему сейчас, очень соскучился он по домашней еде. Но мать, отводя глаза в сторону, рассказывала:
- Витя погиб, пришла похоронка. Шурик пропал без вести. Ася тоже погибла.
Василий вспомнил недавно встреченных на улице ребят - принял их за тех, о ком говорила мама, а их, оказывается, нет в живых.
Глядя на пустые тарелки, понял: "У нее ничего нет", вспомнил дорожные продпункты, где чуть ли не с боем приходилось добывать паек. "Какой же я лопух! Надо было привезти матери консервы, масло, сахар - из офицерского доппайка скопить. Вот сундук недогадливый!"
- Мам, как ты живешь? Я на вокзальных базарчиках видел - буханка хлеба триста рублей.
- Тружусь. В школе ребят учить не могу... после гибели папы. Хоть чем-нибудь для фронта хочу быть полезной. На оборонный завод устроилась, мне рабочую карточку дают - хлеба шестьсот граммов, крупу, сахар иногда.
- Ты рабочий? Что же ты делаешь?
- Мины, Вася.
Эти слова в устах матери была такие необычные и неожиданные.
- Значит, и ты воюешь?
- Вся страна воюет, сынок.
К вечеру переговорив обо всем, Василий стал искать повод, как бы уйти из дома, неудобно в первый же день покидать маму, но и Зину видеть очень хотелось. Мать поняла:
- Иди уж, непоседа.
- Я не долго, мам, - крикнул Василий в дверях. Расправив грудь, подровняв награды, Василий позвонил у знакомой двери. В подъезде было темновато, поэтому Ромашкин встал под лампочку, чтобы его хорошо освещало. Дверь открыл парень с белым, девичьим лицом и черными пробивающимися усиками. Это был Витька - брат Зины. Он очень вырос с тех пор, как Василий его видел перед отъездом на фронт.
- Ух ты! - сказал Витька, прежде всего взглянув на награды. - Силен! А Зинки нет дома. Здравствуй. Когда приехал?
- Где Зина?
- Она, - Витька замялся, - ушла куда-то с девчонками, сегодня же выходной.
- На танцах она в Доме офицеров, - вдруг пропищал с лестницы следующего этажа мальчишка. Он, оказывается, давно уже рассматривал оттуда ордена и медали офицера.
- А ты откуда знаешь? - спросил Ромашкин.
- Да она там каждый день крутится.
- Витя, кто пришел, с кем ты беседуешь? - пропел из квартиры знакомый воркующий голос Матильды Николаевны, она слышала слова мальчишки и на ходу игриво, но и сердито спрашивала: - Это кто там на Зиночку наговаривает? Увидев Ромашкина, плавно всплеснула красными холеными руками, будто показывая их. - Вася? Какой заслуженный! Что же вы здесь стоите? Виктор, почему сразу не пригласил? Заходи, Вася. Вот какая неожиданная встреча!
- Спасибо, Матильда Николаевна, пойду Зину искать.
- Погоди, расскажи о себе. Ты насовсем?
- В отпуск по ранению.
- Бедный мальчик. Куда тебя?
- В голову. Уже третье ранение.
