На здании рейхстага развевались красные флаги, на Бранденбургских воротах тоже трепетал на ветру алый кумач. Все шли к рейхстагу. Огромный дом выгорел изнутри, над окнами чернели дымные полосы, крыша кое-где обвалилась, от купола остался железный скелет. Стены были избиты снарядами и пулями, крошево кирпича и штукатурки завалило тротуары и прилегающие клумбы. Площадь была запружена танками, орудиями, машинами - это отдыхали те, кто брал рейхстаг.
Солдаты и офицеры писали на стенах и колоннах свои фамилии.
Саша Пролеткин достал нож и сказал:
- А мы Берлин не брали? Да мы этот рейхстаг на день раньше других видели!
Он полез на подоконник, нацарапал: "А.Пролеткин из Ростова".
За ним последовали другие ребята. Василий тоже нашел чистое место под окном, наверх не полез, стоя на тротуаре, вырезал своей финкой: "Ромашкины - отец и сын". Царапая стену, думал: "Ты не дошел, но пусть твое имя будет здесь, я и за тебя и за себя воевал".
Вспомнив об отце, Василий погрустнел. Радость победы была с горчинкой не только у него. Каждый вспоминал тех, кого сразили пули на долгом пути к Берлину, кто шел рядом, но не мог сейчас так же, как они, написать свою фамилию на рейхстаге.
Читая имена победителей, Василий думал о погибших друзьях, они представлялись ему живыми. Вот отец в наглаженном синем костюме, при галстуке, всегда деловитый, озабоченный какими-то городскими делами. Василий так и не видел отца в военной форме, поэтому вспоминался он в своем гражданском костюме. Блестя золотыми зубами, встал в памяти улыбчивый, отчаянный Иван Петрович Казаков. В его доме теперь горе, родные даже не подозревают о той шутке, которую Петрович придумал для них. На все чудачества, наверное, были бы согласны его близкие - и траншеи отрыли бы, и по колена в воде ночь просидели бы, только бы возвратился их Иван. А Костя Королевич, голубоглазый, румяный, стоял, стеснительно потупясь, будто ни к боям, ни к подвигу никакого отношения не имел. И мудрый, добрый комиссар Гарбуз словно заглянул в душу Ромашкина и напомнил: "Повезу тебя на Алтай, подберем тебе самую красивую невесту в районе". А всегда остроумный, порывистый Женя Початкин шепнул: "Прощай, Вася, желаю тебе в мирной жизни всего самого хорошего". Был бы Женя прекрасным инженером... И скромный, всегда подтянутый, отменно дисциплинированный Коноплев. "Такой же, как я, школьник был перед войной".
Вспомнил Ромашкин и других отличных ребят - здоровяка Найдя Хамидуллина, не придется уж ему больше делать автомобили на Горьковском заводе; пекаря Захара Севостьянова, добрейшего русоволосого силача, который мечтал кормить свежим ароматным хлебом своих земляков. Тихо приблизился печальный, скромный и честный штрафник - профессор Нагорный, грустно улыбаясь, закрывал на груди рану, кивая головой, устало сказал: "Ничего, я дойду!" Целая вереница шумных румяных младших лейтенантов - выпускников училища, легших в землю на подступах к Москве, - уходила в прошлое.
Как и на параде 7 ноября сорок первого года, Ромашкин ощущал сейчас вот она, история, и чувствовал ее поступь. В эти дни он как бы видел ту самую грань, о которой в учебниках пишут: "до" и "после". Теперь в жизни Ромашкина, хоть и коротка она по годам, было этих рубежей не меньше, чем у многих людей, проживших долгую жизнь: до войны, после войны. Новый, только начинающийся период представлялся радостным и солнечным. Он начинался великим счастьем Победы.
- Заровняют это все, - сказал Иван Рогатин, кивнув на фамилии на стенах и колоннах рейхстага.
- Время сотрет все: и надписи, и нас всех, - вздохнул Голощапов.
- Нас не сотрет. Мы теперь - история! - возразил Жук.
- Да, так прямо детишки в школах и будут изучать: жил-был такой геройский радист Жук, - съехидничал Голощапов.
- Каждого в отдельности не узнают, - спокойно ответил Жук, - но обо всех вместе станут говорить: - Здесь в одна тысяча девятьсот сорок пятом году бились советские войска и, прорвав мощнейшие укрепления, взяли Кенигсберг или вот этот Берлин.
- Дедушка Суворов, подвинься, дай место встать рядом, - хохотнул Пролеткин.
Вдруг Голощапов сказал совсем о другом, видно, давно его мучили эти мысли, и только сейчас старый солдат их выложил:
- А знаете, ребята, я никогда больше женку бить не буду!
Разведчики сначала засмеялись, потом притихли, поняли: эти слова важны для самого Голощапова. И вообще день такой торжественный, что каждый должен высказать или загадать самое заветное.
- А я завязываю навсегда, - сказал Вовка Голубой.
- А я учиться пойду на шофера, - восклинул Пролеткин.
- Я буду Галю кохати усе життя! - истово молвил Шовкопляс.
- А ты чего молчишь? - спросил Саша Ивана.
- А я что? Я... - растерянно заморгал Иван. - Я буду работать, так чтоб хребтина трещала!
- А вы, товарищ старший лейтенант? - не унимался Саша.
