- Они одни, - удивился солдат: как это, мол, не понимать уважительного отношения.
Обежав самые глухие аллеи парка, Ромашкин вышел к пруду и остолбенел: на берегу с удочкой в руках сидел Куржаков! Он был спокоен, задумчив, на зеленых погонах уже блестели подполковничьи звезды.
- О, явился не запылился! - сказал Григорий. - Ты чего здесь?
- Тебя ищу.
- Зачем?
- Поздравить с подполковником.
Ромашкин смотрел на Куржакова и не понимал, почему он не рад?
А Куржаков, глядя в воду, сказал:
- Вот кончилась война. Добыл я победу. Оправдался перед народом за свой драп в сорок первом. - Григорий прищурил глаз, кольнул Ромашкина хищным взглядом: - Помнишь, как ты назвал меня в вагоне?
Василий смутился, он давно осудил себя за глупое поведение.
- Желторотый был, не понимал ничего.
- Ляпнул бы я тебе тогда пулю в лоб - не пировал бы ты сейчас в Берлине. Ну ладно. Так вот - конец войне, ты к маме поедешь, другие к женам, к старикам. А я куда? Один как перст. Не хотел я дожить до конца войны, искал смерти - ты знаешь. Но костлявая подшутила надо мной. Смерть лакомка, счастливых выбирает. Таких, как я, обходит, горькие мы. И люди тоже не любях несчастных, держатся подальше от них. Вот я и ушел. Не хотел вам настроение портить на празднике.
- Вон что, а мы-то думали...
- Что думали?
- Да как в песне про Стеньку Разина поется: "Нас на бабу променял", попытался Ромашкин сгладить шуткой неприятный разговор.
- Ну, это ты врешь. Не могли обо мне так подумать. Баб за мной никогда не водилось.
- Была война, теперь никто не осудит. Чем не жених? Молодой, красивый, весь в орденах. У Куржакова задрожали ноздри.
- Я тебя при первой встрече морду набил. Давай не будем этим же кончать наше знакомство.
- Не хотел тебя обижать.
- В сорок первом фашистский танк раздавил мою жену и сынишку Леньку. Дивизия недалеко от границы стояла.
Взгляд Куржакова при этих словах остановился, Григорий глядел, ничего не видя.
- Прости, Гриша, я же не знал. Ты никогда об этом не рассказывал.
- Да, были у меня с фашистами свои счеты. Думал, доберусь до Германии, за Нюру - сотню фрау, за Леньку - сотню киндеров пристрелю. А вот пришел рука не поднялась. Из батальонной кухни солдатскими харчами их подкармливаю. Как ты думаешь - увидели бы это Нюра и Леня, что бы они сказали?
- Они бы тебя поняли.
- А почему этого не понимали те гады, которые давили танками?
- Вот кончилась война, теперь мы их об этом спросим.
- Спросить-то спросим. Только мертвые из земли не встанут. А у меня все с ними, там, по ту сторону войны.
Ромашкин попытался отвлечь Куржакова от тяжких мыслей.
- Нельзя так, Гриша, живой должен думать и о живых.
Куржаков вздохнул:
- Все ты правильно говоришь, тебе надо бы политработником быть. Что-то от Гарбуза к тебе перешло. Помнишь Андрея Даниловича? Любил он тебя!
- Он всех любил.
- Ох, мне чертей давал! Умел стружку снимать! Культурно, вежливо, но так полирует, аж до костей продирает! Меня тоже любил. Справедливый мужик был. Настоящий большевик. Вот я сидел тут, рыбу ловил, размышлял, что бы мне сейчас сказал Андрей Данилович?.. "Многое тебе прощали, комбат, на войну списывали. Теперь не простят. В мирной жизни все по-другому будет, по правилам, по законам. Если пить не бросишь, поснимают с тебя ордена и звания". - Куржаков посмотрел на Ромашкина, глаза его были полны своих дум. Очнувшись от этих дум, Григорий объяснил: - Нельзя мне пить. Все, завязываю! Вот поэтому и ушел с праздника. Ты же знаешь, какой я, когда поддам.
Куржаков стремился переменить разговор, прищурив глаз, спросил Василия с иронией:
- Ну, а ты навоевался? Помнишь, каким петушком на фронт ехал?
- Помню. Ты уж за все, ради победы, прости.
- Ладно, свои люди, сочтемся. Да и воевал ты хорошо, не за что на тебя обижаться. Откровенно говоря, не думал, что живой останешься. В общем, все нормально, все на своих местах. Ты капитан, я подполковник, так и должно быть. - Куржаков засмеялся. - Скажи командиру - все, мол, в порядке.
- Нет, Гриша, пойдем вместе, там нас ждут.
- Так не пью же я!..
- Вот и хорошо, другим пример покажешь.
- Ну и дошлый ты, Ромашкин! Идем.
Василий шел, едва успевая за Григорием. Это был прежний стремительный Куржаков - комбат-вперед, который в наступлении всегда находился на острие клина, вбитого в оборону врага.
* * *
Из Москвы поступил приказ: каждый фронт должен сформировать сводный полк для участия в Параде Победы. В этот полк надлежало включить наиболее отличившихся в боях офицеров, сержантов и солдат.
Когда в штабе 3-го Белорусского фронта распределили, из какого расчета должны выделять войска представителей, получилось всего по два-три человека от полка. Трудная задача встала перед командирами и политработниками - кого выбрать, у каждого второго целая шеренга наград на груди.
В полку Караваева это затруднение тоже преодолели не сразу. Хотелось дать представителя хотя бы от каждого батальона, но их три, а выделять приказано всего двоих. Полковник предложил послать Героя Советского Союза младшего лейтенанта Пряхина и прославленного командира батальона подполковника Куржакова. Но замполит Линтварев сказал:
