Происходящее было похоже на приятный сон – красивые люди, музыка, пение. И очнуться не хотелось: сон это или бред, пусть так и будет. Важно, что слова песни вполне отражают явь. «Бьется в тесной печурке огонь...» Вот она, печурка, и прыгает в ней красный огонь. «На поленьях смола, как слеза, и поет мне в землянке гармонь...» Ну не в землянке, так в палатке. Только вот глаза перед Василием другие – мамины глаза. Мама, мама, нет никого роднее и ближе тебя! «Ты теперь далеко, далеко... а до смерти четыре шага». Сейчас, пожалуй, побольше четырех. А было меньше шага: когда вели патрули по Витебску, стволом автомата в спину подталкивали. И немец, которого не смог оглушить закоченевшей рукой, чуть не выстрелил в упор. Как уцелел? Непонятно. Из нескольких автоматов били, пока лез через проволоку, а зацепила всего одна пуля!
– Вы не спите, товарищ старший лейтенант? – озабоченно спросил Игорь Чешихин.
– Нет, нет, я все слышу и вижу отлично. Только не повредит ли вашим товарищам пение на открытом воздухе? У них ведь голоса.
– Мы привычные. Всю зиму на морозе пели. Концертных залов на передовой нет. Теряли и голоса и певцов. Война!..
После пения показали пляски. Танцорам было тесно на узкой дорожке перед палаткой, но они все же лихо кружились, а еще лучше посвистывали.
– Специально для вас приготовлен отрывок из поэмы Твардовского «Василий Теркин», – сообщил Игорь.
Ромашкин приподнялся. Он любил стихи Твардовского, в особенности про этого удалого парня Теркина!
Игорь читал отрывок совсем новый, еще не читанный Василием в газете:
«Ну точно про меня! – думал с восторгом Василий. – Будто подсмотрел Твардовский, когда я шел к командующему».
Василий вспомнил всех генералов, с которыми довелось встречаться. Комдив Доброхотов – строгий, властный, но бывает и добр – таким он запомнился, когда вручал Василию первую медаль «За боевые заслуги». Член Военного совета Бойков – ну этот действительно и «ЦК и Калинин» – огромный масштабности человек... Вспомнился Черняховский – красивый, крепкий, молодой, а глаза мудрые. «Даже с маршалом Жуковым встречался! – вспомнил вдруг Василий. – С этим, правда, мельком, когда орден получал. Крепко на земле стоит, высоко голову держит. И теплый лучик в строгих глазах. На один лишь миг, когда руку пожимал. Маршалу иначе, наверное, и нельзя».
Вместе с генералами встал перед Ромашкиным, как живой, комиссар Гарбуз, Василий был уверен, что если б не погиб Андрей Данилович, стал бы и он генералом. Да и без этого звания он по своим делам, по силе влияния на людей был настоящим генералом...
– «Вот что, Теркин, на неделю можешь с орденом – домой...» – не декламировал, а как-то запросто говорил Игорь. Чтец то превращался в Теркина, то в генерала, то в Твардовского. А то вдруг Василий узнавал в нем и себя. И было все это опять как во сне.
Радостное ощущение не покидало Ромашкина и после концерта. «Ансамбль для одного! Ну, пусть не полный, пусть несколько человек, но ведь для одного меня прислал командующий!..»
Словно продолжение этого сказочного сна, вечером в его палатку грузно ввалился член Военного совета Бойков.
– Лежишь? Правильно делаешь! Много сделал, отдохни!
Генерал расстегнул шинель, снял фуражку, сел на табуретку так, что она хрустнула. Поглядел на Василия улыбчиво и добро:
– Сейчас отдышусь...
«Больной человек, – подумал Василий, глядя на отеки под глазами генерала, – а по передовой мотается и днем и ночью».
Бойков поднялся, застегнул шинель на все пуговицы, надел фуражку, проверил, ровно ли она сидит. «Куда же он? – удивился Василий. – Ничего не сказал... Неужто за тем только и заходил, чтобы отдышаться?»
Но Бойков не ушел. Он встал против лежащего Ромашкина по стойке «смирно» и негромким, но торжественным голосом произнес:
