– Вот чертушка! – восхищался Пролеткин. – Вот это токарь-пекарь!
– Гвозди есть? – спросил Севостьянов.
– Найдем, – пообещал Саша.
Он снял со стены автомат и, раскачав гвоздь, дернул его, но неудачно. Покачал еще и наконец вытянул.
Севостьянов осмотрел этот большой старый гвоздь, попросил Шовкопляса, сидевшего у дверей:
– Дай-ка, друг, полешко или палку. Потом он поставил гвоздь острием на стол, накрыл шляпку полешком, пояснил:
– Чтоб руку не повредить...
И не успели разведчики опомниться, как Захар несколькими ударами вогнал гвоздь кулаком в стол почти до самой шляпки.
Все одобрительно загудели, а Севостьянов скромно объявил:
– Это полдела. Теперь надо его вытянуть.
– Без клещей? – изумился Пролеткин.
– Клещами каждый сумеет, – снисходительно заметил Захар. Он ухватился за оставленный кончик гвоздя, сдавил его так, что пальцы побелели, и выдернул одним рывком.
– Слушай, да тебе можно в цирке выступать! – воскликнул Саша. – Подковы гнуть. Доски ломать.
– Ломать я не люблю. Моя сила смирная. Буду жив – опять пойду людей хлебушком кормить. Ничего на свете приятнее хлебного духа нет! Иду на работу, за километр чую – вынули там без меня буханки, или они еще в печи доходят. Эх, братцы, до чего же дивная работа – хлеб выпекать! Намаешься за смену, ноги не держат, руки отваливаются. А утром встаешь свеженький как огурчик и опять бежишь к своему хлебушку.
– Да, твой хлебушек, наверное, не то, что этот,– сказал Пролеткин, постучав зачерствевшей буханкой по столу.
– Этот еще куда ни шло, – возразил Жмаченко. – Ты немецкий трофейный посмотри. По-моему, в нем наполовину опилки.
Жмаченко принес из своего закутка буханку в плотной бумаге. На бумаге было помечено: «Год выпечки – 1939».
Севостьянов с любопытством осматривал это удивительное изделие.
– Ты на вкус попробуй, – потчевал Жмаченко. Буханка внутри была белая, но когда Захар откусил кусок, совершенно не почувствовал хлебного вкуса.
– Опилки!
– Эрзац и есть эрзац, – подвел итог Рогатин.
– Ну, а ты чего молчишь? – спросил старшина Хамидуллина.
– Очередь не дошла, – дружелюбно ответил тот.
– Тебя как звать?
– Наиль.
– А где ты жил, чего делал?
– Жил в городе Горьком, на Волге. Делал автомобили-полуторки, «эмки».
– Лучше бы танков побольше наделал, – буркнул Голощапов.
– Не моя специальность, – отшутился Хамидуллин.
– Семья есть?
– Нет. Не успел обзавестись.
– Это хорошо, – вздохнув, сказал старшина.
– Почему?
– В разведке лучше служить несемейному. Без оглядки работает человек... Ну а, кроме автомобилей, чем еще занимался?
– Спортивной борьбой. Второй разряд имею. Жмаченко оглядел разведчиков, будто искал, кто бы испытал силу Хамидуллина.
– Может, ты, Рогатин? – спросил старшина.
– Ну его, он всякие приемы знает, – отмахнулся Иван.
– Знаю, – подтвердил Хамидуллин, – и вас научу, если захотите.
Саша Пролеткин не любил ничего откладывать. Вышел из-за стола, встал в проходе.
– Давай показывай!
Наиль осмотрелся, покачал головой:
– Тут нельзя, я тебе ребра переломаю. На просторе надо.
– Испугался! – выкатив грудь, петушился Саша.
– Ну, хватит, братцы, – вмешался Ромашкин. – Аида на занятия. Новичков поучим и сами кое-что вспомним. В форме нужно быть...
И вот настала ночь, когда, по показаниям пленных, немецкая армия должна ринуться в наступление.
В наших окопах никто не спал, все были наготове. Ромашкин вглядывался в темноту. Он знал лучше многих, какие огромные силы стянуты сюда противником.
Легкий ветерок приносил с полей запах созревающей пшеницы. Ночь была теплая, но Василий иногда вздрагивал и поводил плечами в нервном ознобе.
В два часа двадцать минут советское командование преподнесло врагу убийственный «сюрприз»: черноту ночи вспороли яркие трассы «катюш», загрохотала ствольная артиллерия. Огонь и грохот контрартподготовки были так сильны, что казалось, будто рядом рушатся горы. За несколько минут артиллеристы израсходовали боекомплект, рассчитанный на целый день напряженного боя.
– Что сейчас творится у них там! Страшное дело! – крикнул Ромашкин стоявшему рядом Люленкову, но тот в гуле и грохоте не расслышал его.
Ромашкин представлял себе вражеские траншеи, набитые солдатами, сосредоточенными для атаки. Им не хватает блиндажей, чтоб укрыться от огня, и сейчас они лежат вповалку друг на друге. Танки, выдвинутые на исходные рубежи, горят, не успев вступить в бой. Тысячи тонн снарядов, предназначенных для разрушения и подавления нашей обороны, взрываются на огневых позициях своих батарей, опрокидывая, ломая, калеча все вокруг. «Да, Сережа, – подумал Ромашкин о Коноплеве, – твоя жизнь дорого обошлась фашистам. Мы узнали день и час их наступления, и вот долбанули в самый опасный для них момент!»
И все же, несмотря на значительные потери, в пять часов тридцать минут противник перешел в наступление. На полк Караваева по созревшему хлебному полю двинулись танки. Их было так много, что они образовали бы сплошную стальную стену, если б не построились в шахматном порядке в несколько линий, накатывающихся одна за другой, как волны.
