В уборной недолго тронуться рассудком, а сейчас там еще и обряжались к большой сцене маскарада, так что все, не занятые в основных ролях, надевали богатые платья, плащи и маски – ежели продать это скопом, можно было бы на выручку содержать половину флота Вашей милости в течение трех месяцев. Бутафор (никак не запомню его имени) с помощниками бегали и раздавали маски, свечи, кубки, рапиры и платки. Было слышно, как музыканты на галерее наигрывают тихонько, а Дик Бербедж на подмостках ревет, изображая похотливого юнца, что в целом так и есть, за исключением юности.
– Я к Дики, – говорю бутафору.
Он смотрит недовольно (иным я его никогда не видела) и отвечает:
– Приходи, как закончится представление.
Потом замечает Тристана и впивается в него глазами. Я понимаю: бутафор думает, во что такого детину одеть, Тристан ведь в одном исподнем – недолго решить, будто ему нужен костюм (что в каком-то смысле верно).
– Он со мной, – говорю. – Мне надо спросить у Дики ему платье.
Бутафор хмурит брови, прислушивается к тому, что на подмостках, и шепчет:
– Почти закончил. А в третьей сцене его нет.
Мы с Тристаном, чтобы не путаться под ногами, встаем к стене. Воняет тут преотвратнейше – от одежды мальчиков-актеров разит, будто они прямиком из борделя, и не в хорошем смысле. Впрочем, довольно скоро из-за занавеса, прямо с подмостков, входит Дик, наряженный юнцом, хоть он и староват для таких, как Ромео.
Дик видит меня в толчее и дарит улыбкой, которая могла бы озарить небеса. Он меня любит, да и для чего бы ему меня не любить? «Грейси!» – кричит он, ибо так здесь произносят мое имя (и Вашего величества тоже – в Англии говорят «Грейс О’Мэлли»). Бутафор недовольно шипит на Дика, но Дик, как всегда, и в ус не дует.
– Где это ты раздобыла молодца крупнее меня? – спрашивает Дик и протискивается через толпу статистов, а те и не посторонятся даже, будто он один из них, а не богатейший и прославленнейший актер во вселенной.
Он подходит, осматривает Тристана Лионса с ног до головы. Тристан Лионс молчит, только смотрит прямо на Дика.
– Ты лицедей, милчеловек? – спрашивает Дик Тристана и с размаху бьет его по плечу. Тут же выражение у него становится такое, будто он думал ударить по мешку с шерстью, а ударил по каменной глыбе.
– Нет, – отвечает Тристан. – Солдат.
Дик уважительно отступает на шаг.
– Кто ж твой военачальник, любезный?
– Засекрет, – отвечаю я.
Дик смотрит еще уважительнее.
