– Я не пытаюсь тебя разжалобить, – сказал мужчина. – Быть может, я в твоих глазах не заслуживаю прощения, которого и не прошу, но
Художница пошла на кухню и поставила чайник. Дождь дышал пронзительной влажной свежестью в открытую форточку, а пальцы пахли мелиссой.
– Помоги ей. Я в долгу не останусь. Вместо того домишки куплю тебе особняк. Или построю такой, какой сама захочешь, – шевельнулись твёрдые губы. Выбритый подбородок отливал мертвенной голубизной.
– Сейчас мне от вас ничего не нужно, – ответила Художница. – Много лет назад я, быть может, и нуждалась в вас, но теперь поезд того времени ушёл.
Чай заварился, и она наполнила две чашки. Мужчина пробормотал благодарность, достал из внутреннего кармана пиджака позолоченную фляжку и добавил в свою чашку несколько капель коньяка.
– Мне нужно подумать, – сказала Художница через три минуты. – Оставьте мне фото, я посмотрю, что можно сделать.
Мужчина положил на краешек её блюдца визитку.
– Спасибо, что не отказалась. Свяжись со мной, буду ждать. Если не сможешь позвонить, отправь сообщение, я приеду в любое время дня и ночи.
С чашкой чая Художница наблюдала с балкона, как её гость вышел из подъезда под проливной дождь: его шикарные туфли и лысина сверкали ярче, чем мокрый асфальт. Охранник, стоявший у дверей под зонтом, закрыл им хозяина от потоков небесной воды, провожая его к машине. Причёски у них были одинаковые – кожаный глянец. Чёрная иномарка скрылась за серыми кулисами дождя.
В квартире остался шлейф элегантного аромата дорогого парфюма. Сев на диван, Художница взяла со столика фотографию своей младшей сестры. Эти глаза… Огромные, инопланетные, карие с золотым ободком. Казалось, на неё смотрело существо того же ранга, что и Надин, только находящееся в плену тщедушного тела в инвалидной коляске.
Ей очень не хотелось это делать, но на «Вечер на озере» посмотреть было нужно. Картина предсказывала, удастся спасти клиента или нет: если лодка – символ гроба – не появлялась, человек выздоровеет. Художница остановилась на пороге мастерской.
На плечи опустились призрачно-серые руки печали.
Сев за компьютер, она открыла свой сайт. Со вчерашнего дня – двадцать восемь сообщений в гостевой книге, сорок шесть комментариев к картинам, четыре заказа. Художница выборочно ответила гостям, а с заказчиками нужно было работать индивидуально. Сейчас её мысли занимала сестра. Может быть, что-то всё же можно сделать?
Прежде чем она открыла зонт, тёплый дождь ласково намочил короткий ёжик на её голове. Ноги в кедах прыгали через лужи, новые облегающие джинсы стального цвета подчёркивали худобу. Мокрая листва блестела, вибрация полотнища зонта от града дождевых капель передавалась по ручке и чувствовалась кожей. «Разве это справедливо?» – холодным лезвием застрял в сердце вопрос. Только Надин могла дать ответ, и именно ей Художница несла в нагрудном кармане джинсовой куртки фото девочки.
На остановке под крышей она сложила зонт. Дождливое ожидание ползло мучительно, давя душу асфальтовым катком. Вся детская обида всколыхнулась, осколки давней тоски зашевелились, вонзаясь в сердце, но Художница рукой взрослого человека отодвинула это гневно-болезненное месиво в сторону, чтобы оно не застилало взгляд. Её отец умер, а этот человек лоском своих туфель, лысины и иномарки не вызывал ничего, кроме холодного отчуждения. То же самое она должна была бы чувствовать и к новообретённой сестре, но нет – горло сжималось, теплело и наполнялось солёной влагой, не давая сердцу ожесточиться.
В доме пахло свежим тёплым хлебом и ещё чем-то вкусным. Удивительные волосы Надин, заплетённые в толстую косу, спускавшуюся ниже пояса, были опутаны живым вьюнком; его белые цветки, похожие на крошечные рупоры граммофонов, свисали из-за её ушей изящными серёжками. Она жарила картофельные драники.
Поставив зонтик в углу сушиться, Художница скользнула ладонями по округлым плечам Надин, прижимаясь сзади к её мягким выпуклостям.
«Надь… Мне надо с тобой посоветоваться».
«Мм… Да? Слушаю тебя», – с приветливой готовностью отозвалась Надин.
