Нет, постойте, там были еще двое – они стояли у фальшборта[172]. Один из них оказался ее Генри, другой был помощником капитана. Она беспредельно обрадовалась и, подойдя к ним поближе, услышала, что они ведут тихую неторопливую беседу о мореходных делах. Эльфрида подбежала к ним и обвила рукою руку Найта, отчасти из любви, отчасти для того, чтобы почувствовать себя в безопасности.
– Эльфи! Не спится? – спросил Найт, отойдя с нею на несколько шагов в сторону.
– Нет… я не могла заснуть. Могу я остаться здесь? Там, внизу, такая гнетущая атмосфера, и… и мне стало страшно. Где мы сейчас находимся?
– Прямо к югу от мыса Портленд-Билл[173]. На траверзе[174] нашего судна видны его огни, взгляни-ка. Это ужасное место, особенно ночью, в шторм. А видишь вон тот самый маленький огонек, что ныряет в воду и поднимается из нее справа от нас? Это плавучий маяк на опасной мели, называемой Шамбль, где много добрых судов потерпело крушение. Между нею и нами располагается Портлендское течение[175] – место, где встречаются противоборствующие течения, которые образуют водовороты, – место, где море бурное даже в самую безоблачную погоду, а при ветре крайне опасное. Мы можем видеть слева на темном мрачном горизонте гавань Уэст-Бэй[176], которая ближе к берегу заканчивается перешейком Чесил-Бич[177].
– Который час, Генри?
– Только что пробило два.
– Ты собираешься спуститься вниз?
– О, нет, не этой ночью. Я предпочитаю побыть на свежем воздухе.
Ей подумалось, что он может рассердиться на нее за то, что она пришла к нему в такой неурочный час.
– Я хотела бы тоже побыть здесь, если ты мне позволишь, – сказала она робко. – Я хотела бы спросить у тебя кое-что.
– Позволить тебе, Эльфи! – воскликнул Найт, обнимая ее рукою и прижимая к себе. – Я в два раза счастливее теперь, когда ты рядом со мною. Да, мы останемся и встретим рассвет здесь.
Таким образом, они вновь отыскали укромный уголок и присели там, укутавшись в парусину, как раньше.
– О чем же ты хотела спросить меня? – сказал он, когда они уселись и их стала покачивать вверх-вниз корабельная качка.
– О, совсем пустяк, возможно, мне совсем не следует об этом спрашивать, – отвечала она нерешительно. По правде говоря, ей вдруг захотелось узнать, была ли у него хоть однажды помолвка и твердое намерение жениться. Если да, то она немного расскажет ему о своих прошлых отношениях и о поведении со Стефаном. Мнимые слова миссис Джетуэй так угнетали девушку, что отныне, вспоминая свой тайный побег из дому, она рисовала его себе в мрачнейших красках и потому больше всего сейчас жаждала открыться возлюбленному и сбросить с себя тяжкое бремя. Она надеялась, что если Найт и сам бывал опрометчив, то сможет простить ей все.
– Я хотела спросить тебя, – продолжала она, – был… был ли ты когда-нибудь помолвлен прежде. – Она добавила, дрожа: – Я надеюсь, что был… в смысле, я вовсе не возражаю, если был.
– Нет, никогда не был, – последовал мгновенный и сердечный ответ Найта. – Эльфрида, – и в его голосе зазвучала радостная гордость, – я на двадцать лет старше тебя[178], я повидал жизнь и в некотором роде имею доступ в светское общество, которое ты еще толком не успела узнать. Строгие моралисты скажут, что большая разница в возрасте непременно влечет за собою такие же различия в любовном опыте, а меж тем я гораздо больше достоин тебя, чем иные могут вообразить.
Эльфрида затрепетала.
– Ты продрогла – ветер для тебя чересчур силен?
– Нет, – ответила она мрачно.
Все свои надежды на его прощение она строила на догадке, которая оказалась ложной. Ее возлюбленный – необыкновенное исключение из общего правила, ведь только что он признался, что не обладает любовным опытом, и если два года назад она ликовала бы, услышав такие вести, то теперь они оледенили ее, будто она вдруг очутилась зимой на морозе.
– Ты не возражаешь, если я еще спрошу?
– О, нет – вовсе нет.
– А многих леди ты целовал раньше? – прошептала она, желая, чтобы он сказал: сотню по меньшей мере.
Время, обстоятельства и окружающий пейзаж были таковы, что побуждали к откровенности даже самых скрытных.
– Эльфрида, – прошептал Найт в ответ, – странно, что ты задала мне такой вопрос. Но я отвечу на него, хотя я никогда и никому не говорил об этом прежде. Я вел себя нелепо, упорно избегая женщин. Я никогда в своей жизни не целовал женщину, если не считать тебя и мою мать. – И тут мужчина тридцати двух лет, да еще такой глубокий ум, весь покраснел от простодушного мальчишеского стыда, сделав такое признание.
– Что, ни одну? – дрогнувшим голосом спросила она.
– Да, ни одну.
– Как это до боли странно!
– Да, противоположный ответ встречается гораздо чаще. И все-таки для тех, кто наблюдал за представителями своего пола так, как это делал я, мой случай не уникален. Светские мужчины – это любимцы женщин, так гласит аксиома, и люди недалекие не заглядывают вглубь, чтоб узнать, что есть тайные, одинокие исключения.
– Ты гордишься этим, Генри?
