— Было время, когда меня ужасно смешили слова «любимица публики». Я думала, что так называли актрис только во времена Островского. И вот нате вам! Любимица…
— Все возвращается на круги своя.
Она посмотрела на него внимательно, как бы раздумывая, о чем можно говорить с этим человеком.
— Нет, ничего не возвращается. Просто на войне бывает разное, как сказал ваш добрый друг Сосновский.
Вера чуть выделила слово «добрый».
— Он немного преувеличивал, говоря о нашей дружбе.
— Вот как?
— Мне показалось, что с вами он гораздо более дружен.
— Почему?
— Вы любезно согласились присесть к нашему столику…
Она улыбнулась.
— Здесь не принято отказывать Сосновскому.
— Значит, я обязан столь приятному знакомству его репутации?
— Репутации? Да, пожалуй, если это называется репутацией.
Шумов не стал спрашивать, какое слово она бы предпочла.
— Сложное время, — сказал он неопределенно.
— Какое есть… ничто не возвращается, — повторила она. — И не нужно, чтобы возвращалось. Новые времена — и песни новые.
— Старые позабылись?
— Оставьте старые. Возьмите лучше еще коньяк.
Шумов заказал.
Она выпила и вдруг улыбнулась, но не ему, а своему воспоминанию.
— Знаете, какая у меня была самая популярная песня?
И, наклонившись к Шумову, запела вполголоса:
Наблюдавшие за Верой с соседнего столика подвыпившие немецкие офицеры захлопали.
— Вы ведете себя неосторожно, — заметил Шумов.
— Ерунда. Они ничего не понимают.
Она поднялась и закончила громко:
В ответ зааплодировали все, кто был в буфете.
— Вот видите? Любимица публики, — сказала Вера Шумову и пошла к выходу.
У дверей за столиком сидел, видимо очень пьяный, офицер в морской форме. Кажется, он один не хлопал Вере, уткнувшись лицом в ладони. Вера подошла к моряку и тронула его за подбородок:
Вокруг смеялись и аплодировали.
Среди смеявшихся был и Лаврентьев.
В день начала съемок он встретил в гостиничном холле молодую актрису. Она успела загореть, а вернее, порозоветь на жарком южном солнце, выглядела прекрасно, но немного смущенно.
— Вы не представляете, что со мной произошло!
— Что же?
— Я проспала первый съемочный день. Это ужасно.
— Вам попадет?
— Не знаю. Я-то сама не снимаюсь. Но проявить такое пренебрежение?! Нет, это, конечно, непростительно. А может быть, они не заметят, что меня нет, а? — спросила она с надеждой. — У них ведь там суматоха!
Лаврентьев улыбнулся:
— Может быть, еще не поздно появиться на съемке?
— Я думала об этом. Но боюсь. Лучше уж больной сказаться. Мигрень, а? От солнца.
Лаврентьев оглядел ее и покачал головой:
— Откровенно говоря, вы мало похожи на больную.
Она вздохнула:
— Я знаю. В этом мое несчастье. Все считают меня здоровой, веселой…
— А разве это не так?
— Ну, здоровье — дело преходящее, — заявила она философски. — Сегодня здорова, а завтра… У нас одна девочка на курсе от саркомы умерла.
Однако в голосе актрисы звучала наивная убежденность юности в том, что несчастья происходят только с другими.
— Зато в веселости вам не откажешь, — усмехнулся Лаврентьев.
— И вы так думаете? Ого-го! Если бы! Я просто виду не подаю, когда мне туго. Зачем нюнить?
— Это верно.
— Но репутация вечно жизнерадостной идиотки тоже не блеск. Актриса должна быть загадочной. «Всегда грустна, всегда красива».
— Откуда это?
— Из «Советского экрана». Но не обо мне.
— Напишут когда-нибудь и о вас.
— Пусть попробуют не написать! Но что же мне делать сегодня? Послушайте, а вы опять в главк?
— Нет, главк на переучете.
— Чудесно. Поедемте на съемки!
— Но я-то какое отношение имею?
— Вы представительный, мужественный и все такое. Поедемте. А то сама я трушу. Можно сказать, что вы мой дядя я и вас совершенно случайно встретила в городе…
— Не нужно. Я знаком с вашим режиссером.
— Знакомы?!
— Мы живем в соседних номерах.
— Вот здорово! Ну какая я везучая!
— Как вас зовут, кстати?
— Дядюшка! Нехорошо! Нельзя забывать близких родственников. Неужели вы не помните маленькую Мариночку, которой показывали страшную козу? — произнесла она, а вернее, сыграла крошечную роль.
— Маленькая Мариночка очень выросла.
— Как летит время! Ай-я-яй! Она тоже забыла старого дядю.
— Меня зовут Владимир Сергеевич.
— Я очень рада.
И она шутливо присела, взявшись пальцами за край короткой юбки.
Они поехали троллейбусом, не переполненным в этот час, когда утренний «пик» уже миновал. У здания театра тоже наступило затишье. Работа сосредоточилась внутри, и лишь немногие любопытные прохожие останавливались, чтобы узнать, что за машины стоят на площади и почему протянулись от них в театр черные змеи электрокабелей.
