Роман «Взвихрённая Русь 1990» — о великих событиях в конце прошлого века, изменивших жизнь страны. Книга также выходила под названием «Подкарпатская Русь».
Легче дождаться конца света, чем конца темноты.
Мне кажется, что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения… Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случалось наблюдать в жизни.
В любви памятнее всего её ошибки.
Райвоенком Дыроколов круто обмишурился, вгорячах забыв посадить сарайную дверь на щеколду, и в самый вожделенный распал вынужден был вскочить. Вошёл кто-то непрошеный.
— Ну что, любвезадиристый генералиссимус, не облопался чужой сметанки? — жёстко спросил холодный твёрдый голос, и при этих словах Дыроколову почему-то помстились комковатые желваки на крупном литом лице, хотя он не видел ни лица, кто вошёл, ни самого вошедшего. Было темно.
— Лежать, курвиметр! — приказал голос. — Лежать! Не то кочан срублю! В один мах!
И военком послушно лёпнулся на колени, какой миг гордо постоял за себя на коленях и безо всякого энтузиазма, по обязанности свыше привалился к перевёрнутой уже кверху шароватым задом Раиске.
— Ложись, сволота! Харитон к харитону! Непонятки? Харя к харе! Как давеч!
Призрачный морозный обушок топора предупредительно остукал Дыроколова по плечу, и он, сглатывая слюну, шепнул Раиске:
— Переворачивайся снова на гаубицу.[1] Раз велено…
— А вот тепере, — продолжал незнакомый и вроде знакомый Дыроколову голос, — однима ударком обе башни смахну! Чтоб не тратиться на второй замах…
— Колюшок! — пискнула снизу Раиска. — В расплатку я пойду одна… А Виталь Васильча не патронь… Они с радостью к нам… Я и охмелела…
— Да, да! — торопливо подтвердил военком.
— Не дадакай, кислое чмо! Чужая соковитая баба какому козлу не в радость?
— Колюшок, я на правду веду… Виталь Васильч принесли… Сынка наш живой…
— Сына к чаму в эту грязюку ватлать? Мы кого в январе схоронили в цинковом гробу? Соседского мышонка? Так чего везли парня из самого из Афгана? А топерясь живой?
— Письмо показали… Я по руке уведала… Не знала как и…
— … отблагодарить? Полезла под него благодарить?.. Я в поле вжариваю с ночи до ночи, а этот припогонный бегемот мою бабу углаживае… Вот что, беспорточный генералиссимус Дыркин, мотай отседа, пока не повыдёргивал копыта из зада. Ещё поганить об тебе душу… А с этой мухой-пестрокрылкой я как-нить разочтусь.
Военком осторожно, в три этапа, выдохнул.
Фу-у, вроде проносит…
— Я глубоко извиняюсь, — забормотал военком, на ощупь охлопав простор у входа, где он столбиком аккуратно сложил свою одежду и теперь ничего не находил от своего столбика. — Где мой мундир?
— А почём я должон знать, где твой мундирка? Я в караул к твоим лампасам не выставлялся.
— Я тут… Культурненько сложил…
— Ну как в ба-ане. Номерок-то хоть цел? Культурненько и возьми, культура! Расположился, что дома. Пшёл, псюха!
Николай толкнул дверь, и открывшаяся воля переважила в военкоме потерю мундира. Он выскочил зайцем, круто довольный, что всё ещё живой, без единой царапинки. Благодари Бога, Виталь Васильч! А то б мог уже валяться. Голова отдельно, дырокол отдельно!
