Здесь, в деревне, у меня масса хлопот, которые мне надоели, скорее бы все кончить. Все по устройству! Колония уже начала функционировать[287]. Всего поселилось 50 человек. Пока у них еще беспорядок и неустройство.
Как-то все пойдет и что даст?! <…>
326. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[288] <Ì13.08.1911. Бегичево — Михайловское>
<…> Уже назначили день моих занятий в Университете Шанявского[289] — по пятницам. Это великолепно по близости к четвергам и субботам[290]. Возражения твои основаны на недоразумении. Раз Соловьев видел в половой любви путь выше ангельского и универсальный путь спасения, он, очевидно, ее переоценил. Но ведь я же и говорю, что возвести относительное в абсолютное значит — растворить его в абсолютном и разрушить; именно переоценка и разрушительна в данном случае: именно потому, что любовь для Соловьева — "выше ангельского пути", он принужден был отбросить от нее все естественное: оттого и ложный "стыд". В сущности во всей этой теории говоритнеудовлетворенное земное желание, которое Соловьев бессознательно разжигал, принимая его за небесное откровение. Как же не сказать, что истину здесь заслоняет земная величина.
Очень рад, что ты мне стала "коллегой" по земской деятельности. Думаю, что опрос земских деятелей — верный путь, чтобы сделать очень много.
Что касается колонии, то я не сторонник преувеличенного практицизма. Пусть это будет место летнего отдыха; но если там есть труд, то труд обязательно должен быть целесообразен, т.к. бесцельный и фантастический труд не может заинтересовать и служить воспитательным средством. Поэтому, например, огород обязательно должен быть поставлен так, чтобы давать колонии настоящие овощи <…>
327. М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[291] [? 08.1911. Михайловское — Бегичево]
<…> Вчера, хотя и получила строгую телеграмму от Джунковского[292], "требую, чтобы Вы приехали с Марусей на торжества", но не решилась ехать, сил нет. Да и тоска везде! Лучше всего здесь, где мне каждый уголок дорог. Каждый уголокмной устроен, столько вложено любви в каждое древце, в каждый кустик, цветок, травку! Все здесь до последней песчинки мне мило и дорого и мной все из дебрей устроено. Очень уютно и мило становится здесь. Но еще много нужно сделать, тогда будет драгоценный уголок. Колония тоже налаживается, много милых маленьких мальчишек, моих любимцев <…>
Пока читаю курс богословия Светлова[293]. Хочу читать это лето особенно внимательно Библию <…>
Сегодня ко мне приедут соседи здешние. У меня есть мысль: устроить общество для крестьян. Мне пришлось заставить их закрыть трактир, и вот теперь я вижу, что лучше мне же устроить для них что-нибудь вроде клуба: чайную, читальню. Все это надо обдумать, но надо и приступить к этому делу. Нужно, все-таки, чтобы у несчастных было пристанище, где найти совет, поддержку и развлечение. Без этого жизнь слишком темна. Вообще планов у меня много, желания делать много, сил много, но нужно делать, делать и делать и не бояться неудач, которыми жизнь полна! Лишь бы не терять энергию и вкус к жизни, а тогда — крах! На серых буднях примиряться не хочется, да и не нужно, ничего тогда все равно не сделаешь, плодотворного и живого ничего не зажжешь. Без огня нет жизни, и она мне не нужна! <…>
328. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[294] <25. 08. 1911. Кореиз — Флоренция>
25 августа 1911., Кореиз
Дорогой Владимир Францевич!
Я 28 августа уезжаю в Москву и с 30 буду там жить по прежнему адресу. Имейте это в виду. Отсрочка сборника до 1 ноября, можно считать, принята. Зеньковский обещал написать, Ельчанинов тоже (?!), если продлить срок до половины октября, но Аскольдов — увы! — отказался. Будем печатать сборник статей о. С. Щукина[295]. Присылайте в редакцию "Вопросов философии и психологии", не откладывая, лопатинскую статью[296], о чем хотите, — я так условился с Челпановым. Любящий Вас С.Б.
329. Г.А.Рачинский — А.С.Глинке[297] <30.08.1911. Бобровка — Симбирск>
с.Бобровка Тверской губ.
Дорогой Александр Сергеевич!
Вот я, хоть и поздно, собрался написать Вам обещанное письмо. Не сетуйте на меня, мой родной, за это промедление: я вообще необыкновенно туг на писание писем и иногда просто теряю грамотность; меня это самого очень огорчает, я негодую на себя, но ничего не могу поделать со своим скверным характером.
Весной у меня нервы были страшно утомлены, после двухмесячного пребывания в санатории, и я мало, на что годился. Теперь хорошо отдохнул за лето и втянулся в работу: мне нужно было покончить с лежавшим на моей душе томом полного собрания сочинений Ницше; я изготовил две трети перевода и надеюсь к ноябрю отделаться окончательно от Ницше и приступить к переводам для "Пути" и другим работам, которые мне в теперешнем моем настроении значительно более по душе, чем перевод Ницше.
