Хочу этого.
Ещё один шаг вперёд.
Она сбрасывает капюшон.
Мне нравились длинные волосы, но я многое готов простить этой женщине. Лысая голова не исключение.
— Я искал тебя всю жизнь, — произношу я.
Дотрагиваюсь до природного узора на гладкой тёмной коже. Он напоминает рубцы, следы от ожога, нисколько не уродующие божественную красоту безымянной жрицы.
Прикасаюсь к её телу, ласкаю и обжигаюсь от огня, которым она объята не меньше меня.
Жрица сбрасывает балахон. Её ноги-щупальца обвивают меня так сильно, словно во время наводнения цепляются за спасительную ветвь. Она впивается мне в шею. Потом я беру её за подбородок. Утопаю в бездонных глазах, а потом возвращаю поцелуй.
В мире есть множество вещей, которые император заменить не способен.
— Какого же Бога имеем мы? Сотворившего небо и землю, всё сущее. Природа создана для нас, для нашего наслаждения ею, — нельзя не повторяться, когда говоришь примерно одни и те же вещи раз за разом.
Обычно я стараюсь, чтобы мои утренние, дневные и вечерние проповеди отличались друг от друга. И чтобы в следующие за ними несколько дней не произносить слов, которые бы могли надоесть пастве. Но на этот раз всё иначе.
Продолжаю:
— Вся галактика, космос, этот мир — подарок возлюбленному своему народу. А посему и ответить мы должны тем же.
Любовью.
Приветствуйте своего Бога! Любите Его!
Я вздымаю ладони и указываю на небо.
Солнца не видно, хотя рассвет уже наступил. На месте тёплой звезды левиафан из бледной плоти, покрытой местами сиреневой шкурой. У него семь голов и десять рогов. Бесчисленное множество рук-отростков, способных обнять весь мир. Вены, размерами схожие с руслами рек, пульсируют горячей кровью, а где-то внутри невообразимого тела бьётся сердце размером не меньше, чем Семирамида.
Такой Бог куда прекраснее жалкой тени, трупа-на-троне, что обещает своей пастве унижения и муки. Такой Бог хотя бы существует и не требует лгать, чтобы оправдать все ужасы, которые происходят во имя Его.
Призываю:
— Славьте Господа Нашего! Кадингирра… Кадингирра! Да откроются Великие Врата!
Я говорю.
Раздаётся стук в дверь.
И говорю.
В помещение на вершине пирамиды ломятся, но…
Я говорю.
Внутрь врывается сестра Бахира с повязанной окровавленной тряпкой на лице. Она вскидывает болт-пистолет и зажимает спусковой крючок.
В последнее мгновение жизни я не чувствую страха.
Только…
Любовь.
Соавтор — Chainsword, также известный как Grim
Победители и побеждённые
Рассвет.
Золотые лучи потянулись из-за горизонта, прогнали тьму и заставили тени прятаться на развалинах Нюренберга.
До войны этот город славился архитектурным разнообразием. Можно было поспорить, а потом искать на его улицах похожие дома, и, спустя несколько часов — в случае беспримерного упорства, суток — сдаться. Раскрашенная всеми цветами радуги штукатурка; декоративный кирпич, складывающийся в сцены из священных писаний; черепица, как переливающаяся рыбья чешуя; художественная роспись стен; нарочито дешёвые молодёжные граффити, показательно дорогие колонны, балясины и пилястры — чего только не было в Нюренберге.
Даже бомбардировка не стёрла очарование и многообразие города. И никто больше не сотрёт, потому что над Нюренбергом взошла не только звезда, но и Густаво Ди Адольфо, прозванный Вьюгой, генерал Смолланских Страдиотов, герой и мессия, посланный Богом-Императором закончить смуту на Стирии.
Густаво, хоть и преодолел столетний рубеж, но благодаря омолаживающим процедурам оставался всё так же силён и ловок. Он забрался на сколоченный из досок помост и встал за трибуну. Густаво щёлкнул пальцем по микрофону, отчего из крупных динамиков раздался неприятный грохот. Генерал улыбнулся и окинул взглядом собравшийся народ: личную гвардию — красу и гордость Астра Милитарум, три кольца телохранителей, солдат из союзных армий Священной Унии, жителей Нюренберга и беженцев, которые пришли сюда с опустошённых земель. Даже последние были готовы простить Густаво всё на свете, несмотря на то, что изнывали от голода.
Генерал собирался выступить на фоне единственной стены, оставшейся от особняка мэра, на которой искусные художники изобразили ледяные шапки Альпен. Рядом с трибуной ветер трепал знамёна страдиотов с тремя острыми шестилучевыми снежинками, а сам Густаво излучал северный ослепляющий свет и словно бы даже дарил людям освежающую прохладу.
Генерал смотрел и улыбался, улыбался и смотрел, а потом помахал рукой собравшимся и начал:
— Знатные, мудрые, смелые, честные, добрые, — не торопясь, проговаривал Густаво. — Землевладельцы, господа, солдаты, ремесленники и крестьяне. Я приветствую всех, кто пришёл сегодня сюда, чтобы отпраздновать победу истинных сынов Стирии, которые не жалеют живота своего, чтобы вернуть на любимую родину времена её расцвета, тот Золотой Век, который я запомнил, когда отправлялся в Крестовый Поход в самые тёмные глубины космоса.
Густаво сделал паузу и глоток воды.