Стоит ли слеза ребенка мира? Кто-то может решить, что стоит, кто-то - что жизнь детей священна. Кто-то может считать, что из детей можно выковать оружие, кто-то - быть готовым отдать жизнь за то, что бы не допустить подобного. Но если ты пленник, жертва рока войны, то мало что можно сделать - кроме как бросить все на чашу весов, презреть законы и правила по которым жил. И горе тем, кто станет на твоем пути, на пути обреченных, отправившихся в свой последний рейд.
"Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих".
"Оправдывает ли цель средства - задача в общем виде не решаемая".
Мир не стоит и слезинки ребенка.
Он очнулся и удивился: боли не было. Впервые за последние пять дней он не чувствовал выворачивающей все внутренности тошноты, и перед глазами не плясало серо-алое марево, которое быстро сменялось очередным беспамятством. Сознание работало, как никогда четко, и первое, про что До'ош подумал: хвала Ушедшим, я еще жив! Второй мыслью стали воспоминания…
Колония на Хорраг Лэйт'тэйрра была атакована внезапно. Человеческие корабли нанесли неожиданный удар по практически отсутствовавшей обороне, и после отчаянной четырехчасовой битвы на рассвете в небе появились первые десантные модули. До'ош словно наяву видел, как черные точки падают сквозь расчертившую весь небосвод бледно-желтую сеть заградительного огня, как вспыхивают яркими красками те из них, которые касаются соткавших ее нитей. Их было много, таких вспышек, очень много, но так же много было и прорвавшихся сквозь беспощадный огонь. Только это уже были не точки: стремительные стрелы серебристыми каплями рушились с небес, раскидывая во все стороны гроздья бронебойных и зажигательных бомб; и вслед им, откуда-то из-за бесконечной голубизны над головой, били слепящие спицы солнечного пламени. До'ош вспомнил, как он бросился бежать, и как подобная спица внезапно засияла совсем недалеко от него, как земля под ногами взорвалась ревущим вихрем, грубо сдавившем его тело… А затем только боль - не отступающая даже в тьме забытьи и лабиринте ускользающих мороков.
– Он приходит в себя! - звонкий женский голос, прозвучавший прямо над ним, и мгновенное касание волны дружбы и поддержки, согрели До'оша много лучше тонкого куска ткани, что был на нем. Журчащий хрустальным ручейком веселый голос окончательно смел затягивавшую мозг пелену, и килрач с немалым усилием поднял веки.
Поднял - и охнул: в глаза словно ввинчивался острый бурав. Первые секунды он ничего не видел, кроме расплывающегося сплошного пятна над собой, затем зрение пришло в норму, и пятно распалось на выщербленный темно-серый бетонный потолок и изящное лицо незнакомой девушки; мгновением спустя шестым чувством До'ош понял, что успокоивший его эмпатический сигнал пришел от нее.
Девушка мягко улыбнулась ему:
– Приветствую вас вновь среди живых, Советник До'ош! - она протянула руку куда-то в сторону и подняла пластиковый стаканчик с водой. Смочив обрывок ткани, она осторожно протерла ему оба глаза, решительно пресекая робкие попытки сопротивления. - Простите, что я не могу предложить вам ничего более подходящего, но… - перед До'ошем появился второй такой же стаканчик и он вдруг понял, что смертельно хочет пить. Приподнявшись с помощью незнакомки, он схватил его и жадно проглотил холодную, безвкусную жидкость. Девушка, понимая его состояние, молча подала следующий стакан (краем глаза До'ош заметил целый ряд пластиковых посудин рядом), который вмиг разделил судьбу предшественника.
Лишь после седьмого или восьмого стакана мучавшая килрача жажда слегка утихла, и он сообразил оглянуться по сторонам. Вокруг был только бетон: серые бетонные стены, пол и потолок, на котором в десятке мест набухали сверкающие в свете ламп капли воды, чтобы сорваться вниз. В комнате не было ни окон, ни каких-либо других источников света, кроме упрятанной в прочный стальной каркас лампы по середине потолка; единственная дверь вела в поднимающийся наверх коридор. Интерьер также не страдал излишеством: грубый деревянный стул, несколько свернутых в тугие валики матрасов, аналогичных тому, на котором он лежал; беспорядочно сваленная в углу груда лохмотьев - во всем читались следы хаоса и отсутствия даже желания привести все в порядок.
Закончив с осмотром комнаты, До'ош обратил внимание на стоящую около него на коленях девушку - и вздрогнул. Он никогда не страдал от отсутствия наблюдательности - и сейчас легко замечал даже мельчайшие подробности, но отчего то не мог сложить их в единую картину. Он видел некогда прекрасно ухоженную, а теперь поблекшую и, местами свалявшуюся, темно-коричневую, почти рыжеватую шерсть, которую рассекали зигзагообразные черные полосы; видел искрящийся задором и любопытством взгляд самых ярких глаз, которые он видел в своей жизни; видел мягкие кисточки меха на ушах, сверкающие белизной горных снегов; видел простые, ничем не запоминающиеся черты лица, но от которых почему-то трудно было оторвать взгляд - и все равно, попроси кто-нибудь описать ее целиком, До'ошу, наверное, пришлось бы только развести руками.
