— Да не отчаивайся раньше времени,— рассмеялся Носков,— ведь пока это только мои предположения. Может, все не так. Растут в гнездах птенцы, и дня через два будешь снимать кречетов. Надо только выспаться с дороги да как следует отдохнуть, прежде чем отправляться в горы.
В остальном дела для меня складывались самым благоприятным образом. Саша Гражданкин, вероятно, оценив обстановку, узнал, что километрах в пятнадцати от базы находится птичий базар, а рядом — свободная изба, и ушел с фотоаппаратурой туда, предоставив Носкову отлавливать кречетов. В помощниках у Юрия ходил Иван Бевза. Молодой орнитолог, прилетевший из Казахстана. Он, как и я, прилетел на Камчатку на свой страх и риск, чтобы заполучить хоть парочку птенцов для своего питомника. Оказывается, питомник для выращивания хищных птиц создавался не только в Окском заповеднике, но и в Казахстане. Таким образом, надежды на то, что белые кречеты будут в конце концов спасены от исчезновения, возрастали, и этому оставалось только радоваться.
В тот день, как будто специально для того чтобы взбодрить мое несколько увядшее настроение, случаю было угодно побаловать меня видением белого кречета. Птица, о съемке которой я так мечтал, неожиданно появилась над ручьем со стороны гор. А я в это время с Владимиром Прудниковым, самым словоохотливым из рыбаков, сидел на бревне и, покуривая, любовался гладью реки, буро-зеленой равниной за ней и снежными вершинами гор, освещенными резким светом низкого вечернего солнца. Я подумал, что на такой пейзаж, если бы он был выполнен на картине, можно было бы глядеть каждый день. И никогда бы он не надоел.
В это-то время и появилась на горизонте птица, которую я поначалу принял было за чайку, а потому и не поспешил к рюкзаку, стоявшему не распакованным у избы. В рюкзаке лежали фотоаппараты и объективы, с помощью которых я мог, оказывается, в первый же день сфотографировать белого кречета. Только когда на птицу накинулись с истошными криками черноголовые бесстрашные крачки, защищавшие, по всей видимости, свое гнездо, я замер от удивления.
Крупная белая птица резко взмыла вверх, уходя от раскричавшихся крачек, скользнула с крыла на крыло, легко пронырнув мимо них, и, не обратив больше внимания на птиц, словно это были мухи, полетела вдоль берега реки. По мелькнувшему в синем небе силуэту я признал в этой птице самку белого кречета. Резко взмахивая сильными крыльями и продолжая затем парить на них, птица летела невысоко над берегом, явно что-то высматривая внизу. Вскоре она затерялась вдали.
— Белый кречет,— вскричал я.
— Да,— будничным голосом подтвердил рыбак.— Он здесь часто летает. И все примерно этим маршрутом: по-над берегом речки. Но чаще всего мы этих птиц видим осенью. Когда штормовая погода начинается. Птицы слетаются к домам, сидят на столбах и довольно близко к себе подпускают.
— Не только кречеты,— продолжал он.— Розовые чайки прилетают. Третий год наблюдаем их здесь. Красивые птицы. Да сам их увидишь. Кто-то за ними к Северному полюсу идет, надеясь среди льдов хоть краешком глаза увидеть, а они тут едва ли не у крыльца сидят, Чуть ли не каждый вечер прилетают.
Белые кречеты... розовые чайки... Уж не в сказочный ли мир я попал!.. Кажется, тогда я впервые подумал, что даже если мне и не удастся сделать портрет белого кречета, то о днях, проведенных здесь, жалеть вряд ли буду.
В горы мы отправились налегке. Где-то в конце нашего маршрута, уверял Носков, находится лабаз коряков-оленеводов. Там предостаточно оленьих шкур, на которых можно всласть выспаться и не замерзнуть, а потому и незачем тащить с собой спальные мешки. «Загрузка,— настойчиво повторял он,— должна быть минимальной». С собой он брал лишь две банки тушенки, пачку сахара, чай и буханку черного хлеба. «Не густо»,— отметил я про себя, но высказываться по этому поводу не стал. Юрий ходок бывалый, да и хаживал он уже по этим местам.
День выдался солнечным и ясным. Призывно сияли снегами остроконечные вершины гор. Среди них выделялась одна — массивная, с двумя, как ушки совы, острыми башенками. Ее мы и держали на прицеле, намереваясь обойти, осмотрев ближайшие ущелья.
В зеленой армейской рубашке и светлом картузе, с неразлучным биноклем, одноствольным ружьишком и легоньким рюкзачком, Носков первым отвернул до пояса резиновые сапоги и зашагал через речку. За ним двинулся чернобородый, черноглазый, как цыган, Иван Бевза в зеленой панаме солдата пограничных войск. На груди у него также красовался восьмикратный бинокль, к поясу был прикреплен охотничий нож, за плечом — бухта новенькой толстой веревки, с помощью которой он собирался пробраться к гнезду за молодыми кречетами.
Замыкающим в этой процессии на время всего похода, как я понимал, предстояло быть мне. Более пятнадцати килограммов весила лишь одна фотоаппаратура в моем рюкзаке, но, зная ненадежность нашей техники, я не мог отказаться ни от одного аппарата, чтобы быть во всеоружии, если придется снимать кречета.
— Ни пуха! — подбадривали нас с берега рыбаки.
