Началась заграница. Началась! Та загадочная, незнакомая, но слыханная заграница, которую каждый представлял по-своему, но все были согласны в одном: Там все не так, там все по-другому, там сытость, достаток, здравие, не то что сейчас в России, где в одной половине, которую захватывал немец и которую пришлось очищать от него аж от самой глубины — от Сталинграда, от Москвы, от Ленинграда, в одной половине — все разбито, из-под земли печные трубы торчат, обугленные закоптелые стены кое-где и каркают ожиревшие вороны; в другой половине — стылые зимой, тихо-больные летом, в отчаянной непокорности приглушенно рокочут заводами города со множеством калек на костылях, людей, с пустыми рукавами, заткнутыми в карманы, одноглазых, с изуродованными лицами; с сиротами на серых от шинелей и угольной копоти вокзалах, и притаившиеся возле рек и речек, озер и прудов неисчислимые, почерневшие от времени деревни, под обрез отдающие городам и фронту хлеб из амбаров и сусеков, с гвоздей и плеч, и все ждущие, ждущие нетерпеливо вестей с войны в каждой избе-избушке — вестей от ушедших на нее кормильцев, но получающих из неведомых краев казенные бумажки-похоронки от батальонных писарей. Каждый нес в себе частичку той России, где душой жил и знает ее наизусть, ту ее полоску, по которой прошагал и навидался всякого, — а все вместе соединяли свои частички российские в одно целое и в сердце и в уме. Нет, солдат не парит под облаками, не растекается мыслью по просторам всей страны. Он — оседлый по складу человек, он лист, почка, с волосинку корешок единого живого древа. Он землю видит близко, слышит ее вздохи, ощущает ее живую — в себе, вокруг себя. И ему некогда — он занят смертно-спешным делом, нужным всем и больше всего ему самому. А целое в нем — как щит от «стрел летящих», как воздух, как земля и небо, без которых ничего не бывает и ему тоже никак не обойтись, без которых его просто не будет, а так нельзя: охота быть, раз счастье подвалило родиться. Оно, целое, само собой разумеется и не подлежит раскачке ни словами, ни в уме — его не тронь, не прикасайся. Оно стоит — и ты стоишь. Оно рухнет — и тебя не станет, сдунет, испаришься.
И обе половины единого — кусочек и вся она, Россия, — остались позади, за спиной, вот за этой рекой, туда на тысячи верст во все стороны, кроме западной. Впереди — и вот уж ступил на нее — заграница, та самая. О ней никто ничего не знает, кроме того, что здесь во множестве водятся живые буржуи, кровопийцы народа — труженики гнут на них спины, а те купаются в богатстве.
Четверо в темноте зашли в сарай и сразу улеглись спать на кукурузных стеблях. Утром, проснувшись, Надежда Тихоновна обнаружила, что Петухова нет. Семеро солдат, что вчера втиснулись в сарай, тоже спали забвенно, двое с полуоткрытыми ртами храпели наперегонки, на разные лады, с присвистом, с бульком. Они были постарше остальных, те совсем молоденькие, видно, новобранцы, почти такие же, как ее Андрей. Он свернулся по-детски забавно, и она сначала всмотрелась в его лицо, по которому пробегали тени, яблоки глаз перекатывались под плотно смеженными веками — значит, видит тревожный сон. «Что тебя ждет? Дура я, дура — уступила тебе… Куда исчез Петухов? Разбудить младшего лейтенанта? Сладок сон на заре. Ишь, на верхней губе — темный пушок, не бритый ни разу. Здоровый парень. Шрам от виска к затылку — розовая канавка не зарастает волосами. На всю жизнь метка». Не успела подумать, дверь скрипнула — Петухов.
— Разузнал, товарищ лейтенант, разведал.
— Зовите меня Надеждой Тихоновной.
— Нет. — «Чего захотела. Тогда вовсе на шею сядет». — Мне с руки «лейтенант»: коротко и ясно. И пехота, и артиллерия, и обозы ихние своим ходом движутся. Половина уже снялась. Еще ночью. Надо сматывать удочки. Тут, километра три, станция. Один румын показал. Туда и чесать надо, прямо сейчас. Пока тихо. Пока не застопорили. Там раздобудем пропитание. Станция: эшелоны, братишки, пункт питания и прочая пшенка. Прямо сейчас. Будите их, а я сбегаю в одно место — живой ногой.
…Они вышли за околицу, когда рассвет уже набрал силу. Румын, с которым «покалякал» Петухов, стоял в белых домотканых штанах возле своей «мазанки», закивал, приподняв высокую баранью папаху, и, когда главстаршина молча обратился к нему, затряс головой и показал рукой: дескать, правильно — туда, туда, там станция.
Отошли метров триста, и Петухов, свернув в мелкие кусты недалеко от дороги, скомандовал:
— Привал! Заправиться.
И немало удивил. Оказывается, у одного солдата выклянчил манерку, у повара (кухню разыскал «нюхом») — краюху хлеба, овсяной каши «на троих», успел надуть колпачника, не дав тому опомниться: «Для разведки. Третья рота, второй взвод, первое отделение. Шевелись, а то комбат…» — и даже «свежую» газету «Вперед, на врага!» раздобыл.
Пошли третьи сутки, как они «покинули» госпиталь в городе Бельцы, а недалеко продвинулись. Если и дальше такими «черепашьими темпами», то дело швах: чем питаться, на что сваливать при встрече с комендантским взводом.
