Не успел Давлетшин додумать до конца о фрицах и убрать с бруствера сумку с «дегтяревскими» магазинами, а Лося предупредить, чтоб не высовывался больше, как оттуда, из поселка, донеслись хлопки, будто бродящая бурда выбивала пробки из бочонков, а немец-самогонщик стоял и хлопал в ладоши.
Давлетшин с Лосевым, переглянувшись, навострили уши. Точно, вот они, «поросята», летят — нарастающий свист, и — а-ах! кр-р-ах! Недолга же была передышка. Пулеметы перестали заливаться, лишь изредка, вслепую полосанут, и все. Теперь принялись за батальон минометы. Густо хлестанули мины, как из обоймы, пачкой, полосой, с небольшим перелетом неровного пунктира ротных ячеек. И пошло. В окопчик полетели ошметки грязи, и вскоре его заволокло едким кисло-терпким дымом. Акрам снова нагнул на «дегтяря» слетевший угол шинели, которой был укрыт пулемет, подоткнул края, словно под спящего солдата, и забился в угол, поглядывая на Лосева. Тот вжался в противоположную стенку окопчика и тоже заопасался за свою берданку: затвор запахнул полой шинели, а отверстие ствола закрыл указательным кривым пальцем, чтоб he попала земля. Окоп, вернее, продолговатая, еще не закругленная подковой неглубокая яма, чуть выше пояса низкорослого солдата, — окоп слева, на открытом фланге, без соседа, был удобен для обзора, если зайти сбоку, и это их тревожило: там виднелась какая-то насыпь — не насыпь, возвышеньице, и, если туда проберутся немецкие автоматчики или займет позицию пулеметчик, им не сдобровать.
Лосев так и понял взгляды Акрама. Заткнув отверстие ствола кусочком тряпки, вынутой из нагрудного кармана, Лосев подвинул Акраму винтовку, чтоб тот придержал или подсунул под спину, а сам, опасливо глянув наверх, махнул рукой («А-а-а!»), вытер ладонью мокрый морщинистый лоб и принялся срезать нижний угол окопа: все-таки надо закруглить его («Береженого бог бережет»), потом поздно будет локоть кусать.
Вдруг донеслось тарахтенье, не танковое, послабже. Выглянув, Давлетшин притянул Лосева к себе, прижался к его груди.
— Машины, Лось! Маленькие танки!
Танкетки — их было три — нахально выползли из-за окраинных домов и двинулись по гребню насыпи, на ходу обстреливая роту из пулеметов. И в поселке стрельба усилилась. Раздался вопль:
— Окружают! Окр…
Возле передней танкетки разорвался снаряд. Тут же второй — угодил ей под брюхо, и она, подброшенная, вздернутая на дыбы, осела, завалилась на передок. Четверо выползли из-под машины, притаились в полыни. Затем, резко вскочив, махом понеслись прочь, размахивая руками, упрашивая экипаж ближней машины, чтобы забрали их. Лосев и Давлетшин, уже не скрываясь, наблюдали. Спохватились, и Лосев, когда Акрам нагнулся к «дегтярю», ловко сдернул с пулемета шинель и услужливо схватил сумку, вынул «тарелку» и во все глаза наблюдал — что будет дальше? Он сразу зацепил взглядом две танкетки — одна, что подальше, стреляя из пулемета, пятилась, на другую грузили раненых. Тут наш снаряд рванул сбоку машины, и двое упали. Танкетка дала задний ход, развернулась на весь оборот и, словно по змеиной тропе, не разбирая дороги, на полной скорости затарахтела в проулок. Ушла-таки. Потоптался — нет Акрама.
Начало смеркаться.
Прибежал Мышкин. Зычно, с хрипом, объявил:
— Кто живой, пробирайся к лесу! Да не все сразу!
Какое там «не все» — кому охота ждать, когда в тебя вопьются граммы свинцовой смерти или железа от мины. Поднялись, будто соскучились донельзя по Мышкину, бросились за ним как попало.
Не разобрал Лосев толком — куда, чего, зачем? — только угадал: приказано сниматься, а он не мог вот так внезапно взять и сняться, потому что не было Акрама, который — надо же! — схватил, оказывается, его, Лосева, винтовку и, даже не пригибаясь, помчался туда, где стояла подбитая танкетка. Чего он там забыл? Как же теперь?
Знал, что делал, Акрам. Не добежав немного до машины, нырнул в свежую воронку — оглядеться. Ага, вон трава качается, ползет, значит. Не целясь, выстрелил. Трава перестала шевелиться: хитрый попался, прикинулся, шайтан. Приблизившись шагов на десять, наставив винтовку, прошипел:
— Хенде хох!
Немец приподнялся на локте, увидел Давлетшина. Поднял руку. Похоже, раненый. Однако Акрам не поверил. Не спуская с него глаз, пополз к нему.
— Встать! Пшел! Шнель! — угрожающе повел стволом вверх.
Был какой-то миг, когда Давлетшин чуть было не нажал на спусковой крючок. Что удержало, сам не понял; то ли беззащитность, то ли голубые глаза с расширенными зрачками, напряженно стерегшие каждое движение рус Ивана, то ли нервный тик щеки, покрытой темной щетиной, дрожь руки, на которую опирался. Уж потом уразумел: остановил взгляд немца, взгляд, в коем из глубины проступали одновременно и предсмертная тоска, и великая надежда на чудо, которое случится вдруг, как с неба, и его не прикончит этот азиат-коротышка. И веря и не веря в провидение, сдунув каплю пота с кончика побелевшего носа, прошептал, разжав бескровные слипшиеся губы:
— Рус Иван, Иоахим капут?..
