Повторилось то, что только что произошло: часть немецкой колонны снова проскочила вперед, остальные в беспорядке отошли в лесочек, кто не успел, остался на дороге, застигнутый смертью.
Наступила неуверенная тишина. Палило дневное солнце. Земля курилась летучей влагой. На дороге дымился «тигр», развороченный штурмовиками.
— Передай по цепи: глубже зарываться! — крикнул Вилов Давлетшину.
— Товарищ лейтенант, к комбату! — высунулся из окопчика Деревянных. — Он во-он за теми кустами. Бугор видите?
— Найду.
Денщиков, когда Вилов спрыгнул в свежевырытый в полный рост окоп, замаскированный нарезанной кукурузой, в бинокль осматривал опушку, откуда, по его предположениям немцы будут атаковать, чтобы смять заслон и открыть себе горловину для выхода из котла.
— На, гляди! — капитан передал Вилову бинокль. Пока младший лейтенант рассматривал лесок, комбат, присев на чурбак, курил толстенную «козью ножку».
— Ну, — поторопил он Вилова, — видал, сколько их там?
— Вот бы еще авиаторов. Просил у командира полка. Обещал связаться… Знаю, знаю, — маловато одного меня, чтоб закупорить их. Ни хрена, Вилов. Держи хвост трубой! Приказано отсечь от реки. Ясно?
— Ясно, товарищ капитан.
— Видишь ту ложбинку?
— Вижу.
— Загни к ней оборону одним взводом. Если попрут по этой дороге — не пускай. Если двинут по полю, левее, — бей во фланг. У тебя выгодная позиция. Как они нас прошляпили, аккуратисты, не понимаю! Теперь — хрен, не уйдем. Сколько у тебя пулеметов?
— Восемь.
— Береги машинки. На флангах поставь по два, один пусть зароется. На самый край. Но это когда будешь на волоске! Ясно?
— Ясно, товарищ капитан.
— А танки? — спросил Денщиков.
— Пропускаю через голову к вам. Пехоту отсечем.
— Ишь ты! «К вам», — комбат бросил на Матвея изучающий взгляд. — Какая у тебя система огня?
— Кинжальная: «максимы» в центре, могут помочь флангам. Ну, а те видят меня. Все точки сам ставил вместе с Оганесяном.
— Сам? Хорошо. Понимаешь, сутки надо продержаться. Мы рано подошли — раньше других… Или грудь в крестах, или… Не дрейфь, работай нагло: подпускай ближе, ближе — метров на сто, меньше не надо: закидают гранатами. И в морды ихние огнем, огнем!.. Чтоб слепли, чтоб свинец глотали!.. Хлебнешь с устатку?
— Я не пью, товарищ капитан.
— Как хочешь, а я плесну: чего-то морозит, лихорадка, что ли, пристала. — Капитан, сделав глоток из фляги в войлочном чехле, подмигнул Матвею: — Иди, сын мой, и ни шагу… Голову оторву! Погоди! Вечером Веру пришлешь ко мне.
— Зачем? — смутился Вилов.
— Не твое дело»! — резко сказал капитан, но тут же махнул рукой, смягчился. — До вечера надо дожить. Ступай.
Вилов по дороге в свою роту думал о комбате: «Груд в крестах». У самого-то ни одной медали… Эх, еще бы пару пэтээров. «Сын мой». Ему годов тридцать, поди. Старый. Зачем ему Вера? До вечера-то доживем, а Веры не получишь, товарищ капитан. А как раненые? Они обязательно будут. Надо ей сказать сейчас же. И приказать, чтоб не смела».
Веры на пункте боепитания не оказалось. Старшина Гриненко доложил:
— У меня все в порядке. Напитал всех под завязку. Гранаты — по две на нос. Верочка? Я ее, товарищ комроты, к вам услал, — закончил Гриценко со значением: мол, война войной, а… ей самое место возле комроты, оттуда видней, кого перевязать.
— Давно?
— Вот перед вами. Туточки и Гога был.
— Чего ему?
— Узнал, как да что, прихватил две противотанковые.
Вера сидела в окопе — Матвей увидел ее издалека.
Зачмокали пули. Он посмотрел в сторону леска. Оттуда, нацеливаясь на левый фланг роты, поднимая пыль, шли три танкетки и на ходу стреляли из пулеметов. Матвей, пригнувшись, бросился бегом.
— Связь! — Матвей скатился в окоп, оттолкнув Веру, взял трубку у Деревянных. — Двадцать второй! Двадцать второй!
В трубке, как из бочки, раздался спокойный голос:
— Ну, я — двадцать второй. Паники нет?
— Паники? — Матвеи скосил глаза на Веру, которая, не обращая на него внимания, высунувшись, смотрела на танкетки. — И не будет! Товарищ двадцать второй, огурцов, огурцов дайте! Не успели закопаться!
— Зарывайся, — Трубка, помолчав, вдруг зарычала: — Что у тебя творится: Третий! Смотри! Слева у тебя… бегут! Расстреляю! Назад! — словно комбата могли услышать отходящие. Матвей повернул голову. Еще когда разговаривал, скашивая глаза, видел, как в кукурузе промелькнуло несколько фигурок. Теперь понял — взвод Мезенцева. В кукурузе лопались мины. Отходить под огнем танкеток и минометов?!
Тут в его голове мелькнуло сказать комбату, что «загибаем оборону», но вместо этого он крикнул:
