«Мама…» Только не она. Только не это самое. Не распускай слюни. Где я?.. Сначала кто были? Был Давлетшин. Был Лосев. Ага, Давлетшин протянул ему, Вилову, пулеметную ленту. Сам отбивался автоматом. Другую ленту они хотели заправить вдвоем, руки у Матвея тряслись — нет, Давлетшин подполз уже и собрался подать ее Вилову и вдруг сник: осколки или пули прошлись по нему. Да, да, еще Лосев. Тот был какой-то ошалело-суетливый, на себя не похожий, без каски, часто передергивал затвор берданки, как он именовал свою трехлинейку, не целясь нажимал на курок… Немцы были шагах в тридцати — не больше, и надвигались не залегая. Кто-то, наткнувшись на пулю, падал, но живые, отстегнув от поясов гранаты с длинными деревянными рукоятками, зло и бесстрашно шли на пули, на разрывы наших гранат.
В кожухе «максима» выкипела вода, шелушилась, корчилась краска на малиновых ребрах. Длинными очередями Вилов задержал на какое-то время серо-зеленые мундиры, хлынувшие из густой травы в полный рост, просек коридорчик в их цепи. Был «максим» без щита, это точно…
Затем, вне всякой связи с прежним, проступила в памяти ротный санинструктор Вера Самойленкова. Вера, Вера… Она самая. Ага, сперва его ударило в голову, сильно шибануло, однако он выпустил рукоятки «максима» ненадолго, на какой-то миг, и, переборов ошеломление, опять ухватил их, нажал на гашетки. Еще раз ткнуло в голову, сразу же в плечо — отшатнулся назад, обхватив обеими руками плечо. И — увидел Веру вблизи, глаза в глаза. Она прерывисто дышала ему в лицо, судорожно обматывая бинтом голову. Неудобно, что ли, ей было перевязывать, опустившись на колени, или не с руки — привстала и — осела, свалилась. Пуля ударила в грудь. Малюсенькая дырка на пыльной гимнастерке и алое пятнышко возле оловянной пуговицы накладного кармашка.
Дальше в памяти Вилова провал. Только одно засело: были гранаты — две. В обеих руках. Поднялся, выпрямился в рост. В открытую. Потому что жизнь уже осталась позади. Ее было не жаль, да и не до нее… легко стало в груди. И лишь одно страшило: не успеешь швырнуть гранату, упадешь.
Сил бросить гранаты не осталось. Раскачал руки — пустил гранаты под уклон. И — ничего не стало. Никакого ощущения, все пропало — пустота. Ничего. Все провалилось: серо-зеленые мундиры, вонючий дым, зеленая трава, глубь неба над головой, боль, земляной дух окопов, Вера с растекшейся кровяной каплей… И он сам — тоже провалился, лишь перед тем подкинуло волной, и сознание, заволоченное удушливым чадом, легко отлетело. Все сгинуло, словно ты неслышно, безумно и сладостно поднялся к небесной черноте павшей ночи, ночи без звезд. Да, наверное, ничего и никого не существовало никогда: ни его самого, ни стрельбы, ни наших солдат, ни переливчатой игольно-лучистой росы, ни чужеземных мундиров с автоматами наперевес. Безмолвие, мрак без конца. И летящее время сквозь и мимо тебя — невидимый ветер застывшего движения.
Но раз он уголком сознания, ныряя внутрь самого себя, что-то достает из виденно-пережитого прошлого, значит, где-то в каком-то виде он существовал до сей поры. Что-то же он представлял из себя, если осознает случившееся, самого себя, хотя и бестелесно. Что это? Под ним вроде бы пуховая лежанка. Или тело невесомо оттого, что оно уничтожено, и лишь мозг напоследок работает? Где он? В траншее? Весь мир скрылся в траншеях, в окопах? Или его закинуло в белую избу? А возможно, он на снегу, и весь мир зарылся в синий сугроб? И поблизости — никого из своих, одни немцы в серо-зеленых мундирах и их фиолетовые следы на слепяще-сизом. Много следов: здесь они прошли цепями. Неужто он умерший?! Но если осознает себя как бы со стороны, стало быть, нить жизни не оборвалась. Только ни шевельнуться, ни почувствовать свое тело невозможно. Все перевешивает голова; во всех ее закоулках отдается грохот, как будто тяжело груженный товарняк тащится по неровным чугунным рельсам с расхлябанными стыками. Катит и катит, и скрежет, теснясь и распирая череп, вырывается наружу, заполняет все пространство и давит на слух.
Но ведь была же рота. Целая рота! И куда девался батальон? Капитан Денщиков… Он, Вилов, отчетливо его видит одного, среди снегов с вмятинами от бесчисленных кованых ботинок. Чем кончился бой? Где остальные? Поблизости, или черная пропасть и их поглотила?
Открыть глаза? А если рядом немец? Стоит и всматривается в лицо, ждет: шевельнутся ресницы рус Ивана или чет? Вздрогнешь хоть одной жилкой — получишь пулю, рус Иван. Не моргнешь — черт с тобой, валяйся как собака. «Гут!» Самый смирный, тихий, послушный рус Иван — это когда он мертвый, продырявленный пулями. «Гут!»
