Счастье Герты омрачилось только боязнью предстоящего похода. Левоном во время этого бездействия вновь овладела бесконечная тоска.
В городе уже начался съезд, и он с ужасом ожидал минуты неизбежной встречи с Ириной и иногда думал, что было бы легче, если бы он и в самом деле был убит. Насколько мог, он старался не омрачать общего настроения и часто пропадал из дому по целым дням. Но едва ли не самым счастливым человеком был Гердер. После трудной, тяжелой жизни он нашел наконец покой, а, что главное, – судьба Герты была устроена. Он мог умереть спокойно. И часто поздно вечером, когда уже наступала тишина, он брал свою скрипку и переливал свою переполненную душу в звуки… И тогда его скрипка, казалось, пела молитвы.
Зарницын побывал по делам в штабе и случайно повстречал там князя Андрея Петровича Пронского. Князь почти совсем поправился и с женою уже с неделю жил здесь. Он был необыкновенно изумлен известием, что Левон жив. Спросил адрес и непременно хотел навестить его, а также усиленно звал к себе, говоря, что это очень обрадует его жену, которая так любит и ценит всех Бахтеевых.
Хотя Левон дал себе слово до последней возможности избегать своих светских знакомых, однако после этих слов его неудержимо потянуло в этот круг. Его сердце забило знакомую тревогу и, как он ни боролся с собою, желание что‑то узнать пересилило и он в тот же день поехал к Пронским.
Княгиня Александра встретила его, действительно, с неподдельной радостью.
– Я никогда не хотела верить, что вас нет в живых, – говорила она, – это была бы такая несправедливость судьбы!
И, не ожидая расспросов, она обстоятельно рассказала Левону все, что знала. И о впечатлении, произведенном известием о его смерти, и о лазаретах Ирины, и о ней самой.
– Ваша прекрасная тетушка неузнаваема, – говорила она, – ее нигде, кроме лазаретов, не видно. Никуда не ездит, никого не принимает, даже нашего дорогого аббата. Даже больше, – понизив голос продолжала княгиня, – я знаю от аббата, что она не поехала на приглашение великой княгини, чем там были очень недовольны… Ваша тетушка словно решила порвать со светом и двором… Но мы с ней очень дружны… Вы знаете, ведь мой муж долго лежал после Кульма в ее лазарете… Их ждут не сегодня – завтра.
И княгиня продолжала оживленно говорить, перескакивая с предмета на предмет.
Из всех ее рассказов Левона поразила и взволновала только одна фраза: «она решила порвать со светом и двором»…
Их tete‑a – tete прервал приход Евстафия Павловича. Он вошел с веселой любезной улыбкой, но, увидя Левона, вдруг остановился с раскрытым ртом и широко раскрытыми глазами. Он даже побледнел.
Княгиня не выдержала и звонко расхохоталась.
– Выходец! Выходец! – закричала она.
– Левон!.. Князь!.. Лев Кириллович! – едва приходя в себя, забормотал старик.
– И то, и другое, и третье, – весело отозвался Левон, подходя и обнимая Буйносова.
На глазах Евстафия Павловича показались слезы…
– Милый, голубчик, – действительно растроганный, произнес он, – как же так! Бедный Никита Арсеньевич постарел из‑за этого на двадцать лет… Ирина как тень бродит. Какое счастье! Ведь они только сегодня приехали…
Мало – помалу Евстафий Павлович успокоился.
– Я ведь к вам только за этим и ехал, чтобы сказать, что наши приехали, – сказал он, обращаясь к княгине. – А теперь уж простите, и сам уйду, и его уведу. Радость‑то какая!..
– Ну, что ж, уж Бог с вами на сегодня, – улыбаясь, ответила княгиня. – Идите, только нас не забывайте, – добавила она.
Все это произошло так быстро, так неожиданно, что Левон не мог собраться с мыслями. И радость, и ревность, и любовь – все спуталось в его душе… Он не мог представить себе предстоящего свидания и не мог подготовиться к нему… Пока лакеи снимали с него шинель, Евстафий Павлович, сбросив шубу, стремительно взбежал наверх. Он чуть не сбил стоявших в дверях лакеев и ворвался в столовую. Бахтеевы и Гриша сидели за кофе.
Запыхавшийся Евстафий Павлович остановился на пороге и крикнул:
– Левон жив!
Разорвавшаяся бомба не произвела бы такого впечатления. Гриша вскочил, уронив стул.
– Жив? Где? – закричал он, подбегая к Буйносову.
Ирина откинулась на спинку стула и словно окаменела, неподвижно глядя на отца.
Князь оттолкнул чашку, опрокинул ее и встал.
Но прежде, чем Евстафий Павлович успел ответить, за ним показалось бледное лицо Левона.
Лакеи обратились в статуи. Первый опомнился Гриша и с радостным криком бросился обнимать Левона. Левон едва освободился из его объятий.
– Воскрес! Воскрес! – говорил он.
Никита Арсеньевич, обнимая его дрожащими руками, только и мог прошептать:
– Левон! Левон!!
