Император Наполеон соглашается на все условия, предложенные ему венским кабинетом, и настаивает на удержании за собой лишь ганзеатических городов и Голландии и то в виде залога, только до заключения общего мира. «Видите, милый Меттерних, — писал Франц. — Мы тоже стали дипломатом. Надеюсь, вы не будете сердиться на своего государя и друга за то, что он немного пощипал лавры, принадлежащие вам по праву. Итак, мир! Не пролив ни одной капли крови, не обнажив меча, мы возвращаем себе прежнее могущество и спасаем друзей. Итак, немедленно объявите это на конгрессе. Герцог Виченцкий уже имеет инструкции своего императора».
Меттерних несколько раз перечел письмо, стараясь глубже вникнуть в его содержание. Но содержание было ясно, как день:
— Мир!
Мир! Это значит разорение и ничтожество! Мир — это торжество Наполеона! Мир — это ряд новых унижений. Нет, больше! Мир — это окончательное падение, потому что после всего, что было, Наполеон не потерпит больше его влияния на политику. Бешенство овладело Меттернихом. Он одурачен. Он дурак и кукла в глазах своего государя и сделается посмешищем всех дипломатов, знавших его игру!
Он долго сидел, обхватив голову руками. Наконец встал, злая улыбка появилась на его губах.
— Нет, мой милый скрипач, вы на этот раз не сыграете дуэта с Наполеоном. Вы будете играть то, что хочу я, потому что дирижер все же я.
Он аккуратно вновь запечатал конверт и позвал Кунста.
— Я еду на заседание конгресса, — сказал он. — Вот письмо. Возьмите его. В двенадцать часов и пять минут вы подадите его мне на заседание. Вы скажете, что оно только что пришло. Ровно в двенадцать часов пять минут. Ни минутой раньше, ни минутой позже.
Кунст взял письмо и молча поклонился, не выражая никакого удивления.
— Да, — добавил Меттерних, — немедленно, от имени императора, отправьте нарочных с приказом на сторожевые вышки зажечь на горах сигнальные маяки и костры, — часа в два пополуночи.
Кунст поклонился еще раз.
Меттерних уехал на заседание конгресса. Все представители были уже на своих местах. Лицо Анштетта было сумрачно, Гумбольт сиял, граф Нарбонн смотрел с затаенной насмешкой, герцог Виченцкий приветствовал его радостным возгласом.
— Мир, дорогой граф, мир!
— В чем дело? — притворяясь изумленным, спросил Меттерних.
— Вот читайте! Император согласен на все ваши условия, — торжествующе произнес Коленкур, протягивая ему бумагу.
Меттерних сделал радостное лицо и весело ответил:
— Тогда — мир! Давно пора!
Он взял бумагу и погрузился в чтение. Коленкур с довольной улыбкой смотрел на неге. Но вдруг он заметил, что лицо Меттерниха омрачилось. Потом граф покачал головой и, возвращая Коленкуру бумагу, с грустным вздохом произнес:
— К сожалению, дорогой герцог, здесь есть но… Мои полномочия не простираются на изменения условий, а здесь новые условия относительно ганзеатических городов и Голландии.
— Но ведь это временная мера! — воскликнул Коленкур. — И притом здесь указано, что его величество император австрийский одобряет эти условия и вы будете извещены.
— Тогда подождем, — со спокойной улыбкой проговорил Меттерних.
— Конечно, вопрос можно решить и завтра — это одна формальность, раз уже имеется согласие, — успокоившись, согласился Коленкур.
— Разумеется, — подтвердил Нарбонн.
Меттерних поддерживал незначительный разговор. Наконец часы пробили двенадцать. Меттерних словно с облегчением перевел дух. Ровно через пять минут вошел секретарь конгресса:
— Письмо его сиятельству графу Меттерниху от императора австрийского.
— Ну, вот! Это оно! — воскликнул Коленкур.
Меттерних медленно распечатал письмо и пробежал.
Лицо его словно застыло.
— Вы правы, — сказал он, — император согласен.
— Так, значит, мир, — весело перебил его Коленкур.
— Но, — спокойным тоном продолжал Меттерних, — к сожалению, уже поздно…
— Как поздно! — воскликнул изумленный Коленкур.
— Согласие пришло в двенадцать часов пять минут. До двенадцати часов французское правительство не изъявило безусловного согласия на условия союзников, — ровным металлическим голосом продолжал Меттерних. — С двенадцати часов ночи вступает в силу союзный договор между Австрией и коалицией. Австрия уже не посредник более, а воюющая сторона.
Ошеломленный Коленкур молчал.
— Но разве же не от вас зависит принять это? — спросил он наконец Меттерниха.
— Спросите их, — указал граф на Анштетта и Гумбольдта, — согласны ли они?
— Я протестую от имени русского императора. Переговоры кончены, — резко сказал Анштетт.
Гумбольдт, хотя и был не согласен с Анштеттом, но не смел раскрыть рта.
— Итак, конгресс кончен, — начал Меттерних. — Именем его величества императора австрийского объявляю вам, господин посол, что с двенадцати часов ночи десятого августа тысяча восемьсот тринадцатого года Австрия находится в состоянии войны с Францией.
— Но вы возьмете это завтра назад! — воскликнул возмущенный Коленкур. — Это неслыханно!
— Невозможно, — покачал головой Меттерних, — через два часа мы начинаем военные действия.
