— Кто бы я ни был, — начал он решительным голосом, — здесь за меня не дадут и пфеннига. Знай это. А если ты выведешь меня — я торговаться не буду…
— Если я погибну, — продолжал Копф, — кто позаботится о моей дочери и маленькой внучке? Ведь я одна опора у них. Они теперь сидят в Заале да меня поджидают.
Копф притворился, что вытирает глаза при воспоминании о воображаемой дочери и внучке.
Незнакомец, видимо, понял это и, усмехаясь, сказал:
— Ну, что ж, если надо, обеспечь еще свою бабушку. Это твое дело… Сколько? — решительно закончил он.
Копф забрал побольше воздуха и словно выпалил:
— Тысячу прусских марок золотом!
Он даже глаза зажмурил. Секунда молчания показалась ему бесконечной.
— Очень хорошо, — спокойно ответил молодой человек, — ты получишь их.
— А задаток? — жадно спросил Копф.
Молодой человек вынул из кармана увесистый кожаный мешочек и высыпал его содержимое на стол.
— Вот, — сказал он, — десять австрийских двойных дукатов и десять русских империалов. Остальное получишь во Фрейберге.
Копф дрожащими руками пересчитал монеты. Теперь он уже не сомневался, что перед ним русский боярин. Кто, кроме русского, может так безумно швырять деньги?
— Хорошо, — сказал он, — кто бы вы ни были (Копф перешел на почтительное «вы»), — я постараюсь проводить вас. Я надеюсь, что это мне удастся. Мы выйдем ночью.
— Решено, — произнес молодой человек, — а я отдохну.
С этими словами он лег на стоящую в углу постель и скоро, по — видимому, заснул.
Старик долго всматривался в его лицо. Его мучило любопытство, но не было возможности удовлетворить его. Под столом он увидел оброненный незнакомцем платок. Он тихонько поднял его и начал внимательно рассматривать.
Платок был тонкий, хорошего полотна. В углу платка виднелась корона и под ней монограмма «Л. Б.». Копф покачал головой и осторожно положил его на кровать рядом со спящим. Потом отошел в угол, раскрыл сундучок, вынул из него кожаную куртку, такие же штаны и пару старых пистолетов. С наступлением темноты молодой человек проснулся. Копф был уже готов. Сон, видимо, подкрепил молодого человека.
— Пора? — спросил он.
— Скоро, скоро, — ответил старик, — мы еще успеем закусить.
Он подал хлеб, сыр и кувшин пива. Не торопясь они закусили, выпили, выкурили по трубке и поздним вечером вышли в опасный путь…
Буквы на платке верно указывали имя владельца. Этот молодой крестьянин был князь Левон.
Он сам ясно не понимал, как ему удалось спастись. Когда после битвы он впервые пришел в себя, он увидел себя в маленькой полутемной комнатке, похожей на чулан. В углу словно кто‑то копошился.
— Кто там? — спросил Левон по — русски.
— Славу Богу, вы пришли в себя, господин офицер, — услышал он ответ на немецком языке.
Тогда Левон произнес по — немецки:
— Скажите, где я?
Чья‑то рука отдернула от окна занавеску, и Левон увидел молоденькую девушку, бедно, но чисто одетую.
Левон сделал движение и застонал от боли. Ему показалось, что на всем теле его нет ни одного живого места.
— Ради Бога, тише, — продолжал тот же голос, — вам вредно всякое движение. Погодите, я сейчас сяду около вас и все вам расскажу.
Она налила стакан молока, поставила рядом с ним на табуретку и сама села на стул около кровати.
У нее было милое, чистое лицо с темными глазами. Темно — русые волосы были заплетены в две косы.
— Ну, теперь слушайте, — начала она. — Вы в селе Земме, в двух милях от Дрездена, в квартире сельского учителя Отто Циммера, у которого есть дочь Мария, — это я. Теперь я расскажу, что знаю про вас. Вас провозили здесь вместе с раненым французским офицером французские санитары. По дороге сочли вас мертвым и поручили лестным жителям похоронить вас, непременно в вашем мундире. Они осмотрели ваш бумажник и велели хранить его на всякий случай, если потом найдутся ваши родные. Мой отец присутствовал при этом. Когда они уехали он увидел, что вы живы. Тогда он перевез вас к себе, и Бог помог нам, — с чувством закончила она, — вы пришли в себя. Это было двадцать восьмого августа.
— А сегодня? — слабым голосом спросил Левон.
— А сегодня пятнадцатое сентября, — ответила Мария. — Но теперь довольно. Выпейте молока и постарайтесь заснуть.
Она встала.
— Благодарю, я русский офицер, и моя фамилия Бахтеев, — тихо сказал Левон, закрывая глаза.
С этого дня его выздоровление пошло быстрым ходом. Рана в плечо заживала. Главная опасность была вызвана страшным ударом по голове. Голова не была разрублена. Удар был нанесен, должно быть, банником. Можно было ожидать воспаления мозга, но теперь опасность миновала.
— Уж как мы боялись, — рассказывала Мария, — чтобы к нам не заглянули баварцы или виртембержцы. Французы — те ничего. Но эти едва ли пощадили бы вас, а вместе с вами и нас за укрывательство. А вы как нарочно все время бредили по — русски, господин Бахтеев.
— Я бредил? — спросил Левон, — о чем же?
— Мы не понимаем по — русски, — покраснев, ответила Мария.
— Но я же называл кого‑нибудь? — допытывался Левон.
— Вы часто повторяли одно женское имя, — тихо и смущенно ответила Мария, — но я не помню его, — торопливо добавила она.
