Бахтеев был в таком состоянии бешенства, что действительно мог привести в исполнение свою угрозу. Хозяин инстинктивно понял это. Он подошел к группе своих оробевших рабочих и коротко и отрывисто отдал им приказание, не подымая глаз. Было заметно, что ему мучительно стыдно перед своими рабочими. Потом он отошел в сторону и угрюмо стал ждать, пока офицеры слезут с коней. Дождавшись, он молча махнул рукой, приглашая офицеров следовать за ним. В окнах дома засветились огни. Шум разбудил его обитателей.
Через несколько минут офицеры были в просторной чистой комнате, очевидно, столовой. Большой стол был покрыт скатертью, в углу стоял низенький шкаф, на нем гарелки и стаканы. Хозяин скрылся. Вестовые принесли сена, Егор притащил еду и по приказанию Новикова воды. Данила Иваныч хотел заняться раной Белоусова. С видом опытных хирургов он и Бахтеев осмотрели рану.
— Вздор, — решил Новиков, — не стоит и обращаться к медику. У него и так много работы, справимся без него.
Рана действительно оказалась незначительной.
От локтя до кисти был разрезан рукав, и тянулась неглубокая царапина. Однако и рукав, и рука были залиты кровью. Белоусов чувствовал себя превосходно. Пока Новиков промывал и перевязывал руку раненого, Бахтеев нервно ходил из угла в угол.
— Какая грязная история, — сказал он наконец, брезгливо ежась, — драться, как конюху!
— Не на дуэль же было вызывать этого грубого скота, — спокойно ответил Новиков, — иначе нельзя было поступить.
— Я не знаю, как надо было поступить, — угрюмо продолжал князь, — но это было… слишком по — немецки.
Новиков пожал плечами.
— Я бы мог даже застрелить его, — горячо воскликнул Гриша.
— Это было бы, пожалуй, лучше, — задумчиво произнес князь.
— Да ну его к Богу, — сказал Новиков. — Одно тут плохо. Это показывает, каковы наши милые союзники. Как трудно нам будет дальше при малейшей неудаче. А что, если мы проиграем большое сражение и отступим за Эльбу? Что тогда?
— Но ведь не все же таковы, — возразил князь. — Мы сами видели в Бунцлау ландштурм, мы видели женщин, готовых встать в ряды защитников родины!
Лицо Новикова омрачилось. Он вспомнил Герту.
— Да, это другая порода, — ответил он, — жестокие, жадные, вероломные и рядом с ними — чистые, смелые борцы за свободу.
— Я говорил это тебе еще вчера. Для меня это не неожиданность. И опять повторяю, что их мало, их очень мало, и, я думаю, через два поколения их уже не будет вовсе, а останутся в Германии только первые, останутся Герцфельды и, как этот хозяин, потомки рыцарей — разбойников больших дорог и негодяев их разбойничьих шаек.
— Что за непонятное ослепление! — воскликнул князь.
— Наше дело маленькое, — с горечью отозвался Новиков, — иди и умирай там, куда пошлют.
Гриша с напряженным вниманием слушал этот разговор.
— Я никогда не любил немцев, — робко произнес он, — я очень рад, — продолжал он, весь вспыхнув, — что и вы не любите их. И я гораздо охотнее воевал бы против них, а не за них, — закончил он.
— Молодец Гриша, — весело сказал Новиков, — видать, что русский, только ты этого никому, кроме нас, не говори, а то скажут, что ты не патриот, а наше высшее начальство таких не любит. А теперь закусим да и на боковую. Где‑то теперь наш друг Сеничка? — вздохнул он. — Он бы живо всех развеселил.
— А где его полк сейчас? — спросил князь.
— Понятия не имею; как тогда мы выехали из Дрездена вместе, ведь он направился в штаб Винцингероде, — с тех пор о нем сведений не имею, и в штабе справлялся, там тоже не могли указать, где первый кирасирский полк, — ответил Новиков. — Бог даст, встретимся. А теперь доброй ночи, — закончил он.
В предрассветном сумраке на склоне пологого холма, возвышавшегося над дорогой в Пегау, виднелась группа всадников. Двое из них стояли впереди, молча и напряженно всматриваясь в даль пустынной дороги.
Это были русский император и прусский король. Фридрих — Вильгельм явно не мог скрыть своего беспокойства и нетерпения. Его деревянное лицо было сумрачно и злобно. Он то и дело поглядывал на часы, нервно ударяя хлыстом своего коня. Александр был, как всегда, спокоен, с обычной легкой усмешкой на губах.
— Правый Боже! — проговорил наконец Фридрих — Вильгельм, — где же они?
— Они будут, дорогой Фридрих, — спокойно ответил Александр.
— Где ж они? — тупо повторил Фридрих — Вильгельм. — Им пора бы показаться. Это Ауэрштедт, ваше величество, — с раздражением закончил он.
Император молчал, устремив глаза на показавшуюся на горизонте золотую полоску зари. Он словно молился. Быть может, так и было. Потом он обратил задумчивый взор на волнообразную равнину, тянувшуюся от Люцена, и тихо проговорил:
— Какие великие воспоминания! На этой самой равнине два века тому назад пал жертвой во имя свободы благородный Густав — Адольф…
Фридрих, которого вообще никогда не волновали никакие идеи, недовольно взглянул на Александра и хмуро ответил:
— Ваше величество вспоминает Густава — Адольфа, а я Ауэрштедт и Иену.
— Да, — с одушевлением воскликнул Александр, — но здесь, на этих прославленных полях, мы тоже боремся за свободу Европы, за свободу Германии, за мир и правду!
